Коллектив авторов – Звездная Ева (страница 2)

Насытившись и закурив душистую сигару из листьев «Индексос Пнеуматикон», Семен Петрович, отвечая на град вопросов Дымбина, степенно повел рассказ:

— Началось, батюшка, все из-за виз проклятых… Всякий из нас раньше хотел в Европу проехать… Кто в Берлин, кто в Париж, кто в Вену… И «американцев» много было… Бегали, просили, молили… Никуда виз не давали. Говори-ли: «Опасный вы народ; разложить нас можете… обременить и обобрать нас можете!» Таким образом в Александрии, два года назад, образовалась большая компания без виз, без работы и со смертельным желанием бежать, — хоть к черту на кулички. Лишь бы селиться и жить без виз, без паспортов, без надзора, без политики… Ну, — и пошли…

— Блаженни яже оставите богатства тленные и собрания нечестивых, — вставил батюшка торжественным голосом.

— Во-во… Ну и вот, после долгих мытарств, — мы, 157 человек, — и набрели на наше нынешнее государство… И счастье еще наше было, что у нас было много военных… А то ведь мы войны вели и с зулусами, и с каннибалами, и с другими, — имена же их ты Господи веси… Племя «Лесных детей» до сих пор нам дань платит…

— Мы с них сушенными фруктами и молодыми слонами получаем, — проговорил солидный мужчина в выцветшей фуражке акцизного ведомства.

— Однажды, батенька, 4 дня вели бой с зулусами и выскочили только благодаря тому, что наш полковник зашел к ним в тыл.

— Никак нет, Семен Петрович, — вежливо прервал Бородкина бравый человек в пушистой пелеринке из львиных грив, — по-видимости, бывший гусар, — я применил охват флангов, — тактика ликвидации Молодечненского прорыва 1916 года…

— Во-во, — именно охват флангов — с удовольствием повторил Семен Петрович. — Посадил, понимаете, 60 человек на слонов, которых приручил Сергей Сергеич, — он раньше был учителем ботаники и зоологии.

— Принцип индусской кавалерии англичан, — вставил гусар.

— Во-во-во… будто индусы… И трах-тарарах на эфиопов! Те, конечно, драпу… Я сам бумерангом 9 человек уложил. А теперь у нас и артиллерия есть; капитан Пенка две катапульты соорудил. Мы ими от носорогов и львов отбиваемся…

Бородкин почесал свое голое колено и живо спросил:

— А Клопотова, Егор Петровича, — помните? Жаль, — лишились мы его. Народец тут есть один, — «Занзиранги»… Так они его к себе королем пригласили. Как мы его не отговаривали, — пошел таки! «Опротивела, говорит, мне жизнь беженская; желаю царствовать и, теперь, говорит, сам буду визы выдавать». Вот на прошлой неделе его приносили сюда в преферанс играть. Он своим занзирангам приказывает носить себя на носилках и петь ему хвалебные гимны. Стыдили мы его, — все-таки человек и в летах уже и присяжный поверенный, — ничего не помогает. «С детства, говорит, честолюбив был». Является всегда со свитсй, с музыкой. Одну арапку выучил «Гайда тройку» петь. Говорить, хочет цыганский хор составить. Имен их не знает, — так у всех на голых животах цифры белой краской намалевал. И ему удобно, — и им нравится… Чудак!..

Костер догорал… Семен Петрович задумался… Где-то в лесу зарычал лев и завыл шакал. Семен Петрович прислушался и с удовольствием сказал:

— Так и живем теперь здесь, так и поживаем… воздух прекрасный, лес, вода родниковая… дичь и плоды… Вот у Верочки Семенцовой что-то вроде туберкулеза было, — так теперь и помину нет… Виктор Александрович театр открыл; Федулин газетку на буковой коре издает. Нечего Бога гневить, — хорошо у нас… Ни болезней, ни тревог, ни политики, — знай живи, толстей, — да Бога славь. Наш отец Ароматов каждый вечер службы отправляет…

— Ибо в Писании сказано: «Не единым хлебом жив человек», — низким басом отозвался батюшка.

Долго рассказывал Бородкин и перед Дымбиным встала полная картина обретенного этими людьми благополучия и духовного равновесия. На его робкий вопрос, не нужны ли визы в Европу, к культуре, — полуголые люди в звериных шкурах чистосердечно и мягко рассмеялись.

— Бог с ней, с Европой этой… Будет! Заболеешь еще там… Опять же партии там разные… Социализмы, конфискации, репрессии, депрессии, интриги… Будет.

— Бог с ней, с Европой, — разнеженно повторил Бородин, — живем мы тихо, мирно, благородно… работаем, боремся за жизнь и размножаемся… Нет ни забот, ни времени… Вверху небо, — а внизу мы… мелкие рабы, преданные Господу…

— Ибо сказано, — проникновенно вставил батюшка, — «У Бога тысяча лет, как один день, — и один день, как тысяча лет».

Взволнованный Дымбин вскочил с места, сорвал с себя пиджак и сталь нервно расшнуровывать ботинки.

— Остаюсь с вами, — закричал он, — подайте мне леопардовую шкуру!

Когда Дымбин кинулся на поляну, профессор Шримп, задрожав от ужаса, подал экспедиции знак к отступлению.

Очутившись на безопасном расстоянии, Шримп решил, что Дымбин от пережитых потрясений сошел с ума, что он съеден дикарями, что долее оставаться экспедиции небезопасно, что цель экспедиции, — проверить и удостоверить открытие — достигнута, а посему можно ехать обратно на родину.

Несомненно то, что в самых отдаленных уголках земного шара существуют племена неизвестных науке белых дикарей. Но если наука этого не знает, — нашего брата не проведешь:

Мы знаем, что это за публика!

А. Росселевич[3]

Наши на Луне[4]

I

Василий Иванович Штучкин, сотрудник русской газеты «Разное время», шел по темным и грязным белградским улицам в самом подавленном состоянии духа. Редактор вечно задерживает плату, совершенно не желая считаться с тем, что Василий Иванович ведет такой ответственный отдел, как «Вести с Родины», и даже сам в случае нужды пишет письма из Советской России! И из-за небрежности редактора — квартирная хозяйка уже подозрительно смотрит на самого Штучкина, а сегодня так прямо заявила ему: «Ви, господине, не мойте да ме гнявите!», иными словами, «убирайтесь к монаху!»

«Какая наглость, какая несправедливость!» — думал Василий Иванович, переходя через мрачную улицу Короля Александра. «Толстая дура-хозяйка совершенно не желает понять, что я ведь скоро получу деньги и уплачу за все! Ну, правда, с опозданием, но я же объяснил ей причины!» И, окончательно огорченный, Василий Иванович зашевелил губами и, подумав немного, решил отправиться в «Теремок», уютный русский ресторан, где его терпеливо кормили в кредит.

Придя туда, он уселся у печки, задумчиво посмотрел на стенных павлинов, чему-то улыбнулся и подозвал юношу-кельнера:

— Дай мне, братец Коля, водчонки динара на четыре!

— Хозяин велел, чтоб вам больше в кредит водки не давать, — пробасил пухлый Коля.

— Скажи хозяину… как его?… чтоб не валял дурака! Что он, не верит, что ли?… этого… в первый раз я пришел, что ли?

— Потому и не дает, что не в первый раз! Уж научены! — вмешался из-за буфетной стойки другой кельнер, вечно мрачный Иван Васильевич. — Знаем уж, не в первый раз!

Но Василий Иванович не удостоил его ответом:

— Одним словом, дай мне водки, Коля! С хозяином я сам… того… сам поговорю потом!

— Ну, ваше дело! Закуску тоже?

— Какая к черту закуска! Впрочем, давай чего-нибудь, все равно платить не буду. Только хлеба побольше, уж ты там постарайся!

Не успел Василий Иванович получить все заказанное, как в ресторан вошел его друг и приятель, Михаил Михайлович Перевракин, юркий и пронырливый человечек с увлекающимся характером и кучей всевозможных планов и предприятий в голове. Подсел, помолчал, тоже спросил себе водки и селедку.

— Плохи дела, брат Вася! Не жизнь, а одна беда!

— Собачья жизнь, что и говорить! — вздохнул Штучкин. — Давай, брат, выпьем с горя! Водка… Она, брат, штука по-лезная… от всего полезно, говорю… ну, будь здоров! Да! Хозяйка меня выпирает из комнаты, вот какие дела!

— Да ну? Как же это она тебя выпирает-то?

— Что, как же? Вот так и выкидывает: «хайде», говорит, «одлази»! Вот по тому самому я теперь и в рассуждении. Ну, выпили еще по одной? Как его?.. Дрянь хозяйка, говорю, глупая баба, невозможно и разговаривать с ней!..

Оба помолчали и выпили по третьей рюмке.

— А я к тебе, Василий Иваныч, по делу, предложеньице есть одно, — озабоченно заявил вдруг Перевракин.

— Рассказывай! Опять, небось, кабаре в Гроте устраиваешь? Нет, брат, я теперь больше не того… как его?… больше, говорю, не хочу дурака валять. Хватит! С тобой того и гляди в беду вляпаешься!

— Это ты напрасно! Ну, на кабаре прогорели. Но я-то тут не при чем совсем. Публика не пришла, я тут не виноват! Все сделано было как нужно, да разве нашу публику расшевелишь? Не пришла, да и только, вот и прогорели! Нет, братец ты мой, тут теперь дело верное. Заработаем, можно сказать, не пустяки, дело, брат, не динарами, а франками пахнет. Тут, Василь Иваныч, разговор в тысячах идет, вот как!

— Ну?! — оживился Штучкин.

— Вот и я тоже говорю. Уезжать нужно отсюда, из Югославии. Нашел я, брат, сегодня в газете сообщеньице, давай, думаю, попытаем фортуну. Ну, понятно, думаю, надо поговорить с приятелями — с Василь Иванычем, да с Деревянным.

Штучкин медленно пошевелил губами и неожиданно разозлился:

— В газете!.. этого… знаю я эти газеты, меня, брат, не проведешь, сам в газете работаю. Уезжать! Знаю, что надо уезжать… как его?.. да ехать некуда и не на что… черта лысого!.. Тоже вот, искали дураков. В Конго бельгийское ехать, говорят, по 5000 жалования, есть бананы, плевать в потолок и черт его знает, чего не наобещали. Записался, внес 200 динар на хлопоты, да на почтовые расходы, да только вышли одни неприятности. До сих пор еще не забыл! Проплевал я, братец, свои 200 динар.