Коллектив авторов – Венедикт Ерофеев и о Венедикте Ерофееве (страница 95)

Герою является Сфинкс, чтобы испытать его дионисийской бездной. В его пяти задачках угадывается как бы «поросячий подтекст». Что скрывается за количеством ходок по малой и большой нужде в первой загадке? Ничто. За количеством изнасилованных и нетронутых во второй? Ничто. В чем смысл третьей загадки о спасении Водопьянова Папаниным, а Папанина – Водопьяновым? Спасения нет. В чем смысл четвертой и пятой? Эдемских Петушков нет, есть Курский вокзал – как бездна, как ничто. Итогом Сфинксовых загадок становится формула бессмысленного бытия из трех букв – и на одной, и на другой двери тамбура, и справа, и слева.

Но Веничка после этих двух, предварительных, кругов ада, после абсурдных испытаний Сатаны и Сфинкса все же не сдается. Его путешествие в бездну превращается в «квест» – поход за последней ценностью, последним смыслом. Постичь искомое можно только на самом дне этой бездны, в средоточии ужаса и боли.

В начале погружения Венички в бред, возле фантомного Усада, герой встречает последнего дружественного ему персонажа, уже принадлежащего миру призраков, но еще связанного с тем, дневным миром. Он заговорщицки благословляет Веничку на предстоящий ему подвиг трагического узнавания («мысль разрешить») и более чем трагические муки. Тайный ритуал прощания происходит на той остановке, за которой сразу начнется адская область и все ее девять пыточных кругов.

Виток за витком, мука за мукой, низвергается Веничка к конечному пределу перрона: два круга смятения (Сатана и Сфинкс), два круга смертельной тревоги (княгиня и камердинер Петр), два круга ужаса (Эринии и Суламифь) – и вот пришло время двух кругов уничтожения. Героя уничтожают вовсе не одним ударом, а многократно, вновь и вновь, в кошмаре как наяву, наяву как в кошмаре, но без малейшей надежды на спасительное пробуждение. После всех тычков и хватаний (Сфинкс), дранья за волосы (камердинер Петр), ударов и затаптывания (Эринии) – теперь, на потустороннем перроне, Веничку ждет морок возобновляемой смерти, играющей с ним, перебрасывающей между гибелью понарошку и «гибелью всерьез». Сначала бесовский пункт прибытия (Москва вместо Петушков) оказывается седьмым кругом страданий – местом убиения (царь Митридат), а затем восьмым – местом бойни (рабочий с молотом и крестьянка с серпом).

Выйдя из вагона на перрон, Веничка восклицает: «Царица Небесная, я – в Петушках!..» (Ерофеев 2003: 211) – но он не в Петушках, а в Москве как «тупике бытия». В конце поэмы повторяются, по неумолимой логике закольцовывания, и все главные темы, заданные вначале. Как в первых главках, Веничка и в последних оказывается в пространстве тотального отчуждения – только теперь это отчуждение в прогрессии, во вселенском масштабе. На стук героя, вопреки евангельскому: «Стучите, и отворят вам» (Матф. 7: 7), – не следует никакого ответа. Но никто не отвечает и сверху («…но правды нет и выше»): «все ‹…› путеводные звезды катятся к закату» (Ерофеев 2003: 214), ангелы смеются страшным смехом, а Господь – молчит. Веничку окружает космическая пустота, и на огромных улицах и площадях, среди огромных домов он видит только преследователей, только потусторонних мстителей.

Веничка задает отчаянные вопросы – почему и зачем? Почему четверка должна непременно убить героя? На этот вопрос отвечают: «А потому»; «Да потому» (Ерофеев 2003: 215); таков абсурдный ответ бездны, «жижи карего цвета»; ответ той бессмыслицы, которая плещется уже за пределами трагедии с мудростью Силена и дионисийской магмой. И все же – не получив другого ответа от тьмы, кроме отмены всех смыслов, мы должны получить его от самого убиваемого. И здесь все упирается во вторую загадку – в лейтмотив буквы «Ю», расплывающейся в конце красным.

Финал поэмы неразрывно связал эту букву со смертью Венички – из‐за нее герой и погиб. Веничка – мученик узнавания: он нисходит до девятого круга ада по летящим в бездну вагонам, чтобы «мысль разрешить», «дойти до самой сути». Он спускается в «подполье души» и мира, жертвует себя «темным силам», чтобы допытаться до последнего смысла. Поэтому он и вызывает на себя тьму – если угодно, потому и допивается «до чертиков», до безумия, раскалывающего сознание, чтобы постичь истину ценности. Только опытом предельного отчуждения, боли, только на грани уничтожения можно всерьез сказать «да» или «нет» миру. И значит, в Веничкином кошмаре за ним должны прийти, подвести к краю боли и уничтожить – чтобы осветить конечный смысл последней вспышкой сознанья, чтобы породить знание о решающей ценности на последнем пороге боли.

Он твердит себе, что «на тех весах вздох и слеза перевесят расчет и умысел» (Ерофеев 2003: 214), но устоит ли эта ценность – «вздоха и слезы» – перед ужасом богооставленности и уничтожающего ангельского смеха? Чтобы выяснить, надо дойти до самого конца, до нижней точки девятого круга Inferno. И вот – на границе небытия, в пароксизме небывалой боли, последним всплеском сознанья – Веничка отвечает буквой «Ю».

Буква «Ю» – это метонимия маленькой гордости отца за четырехлетнего сына, уже знающего букву в конце алфавита, то есть милый пустяк как пароль нежности в мире малого. Затем: буква «Ю» – почти последняя в алфавите (гордое «Я» не в счет); значит, это метонимия всего незаметного, маргинального – прозябающего на обочине мира. Так буква «Ю» становится точкой пересечения всего «малого», «последнего» с Эросом умиления и жалости. «Слеза» – вот «звезда Вифлеема», «вздох» перевесит все ценности мира; императив «последней жалости» – вот этическое основание мира; вот ради чего Веничка совершил свой крестный путь, вот ради чего взорвался «личным апокалипсисом».

Получается, что Веничка через сошествие в ад испытал великую христианскую идею – любви к «малым сим», «нищим духом» – и так ее заново спас. «Транс-цен-ден-тально», – повторял декабрист в электричке «Москва – Петушки»; доведя до «последних столпов» свой порыв религиозного опыта, герой поэмы заново осмыслил это «выпитое», ставшее «пустой тарой» слово. В мире молчащего Бога и смеющихся над человеческой бедой ангелов – он трансцендировал в «милость», в идею «другого», в религию слез.

Список сокращений

Авдиев 1998: Авдиев И. Эринии и документы // Комментарии. М.; СПб. № 15. 1998. С. 151–161.

Берлин, Шталь 2005: Летопись жизни и творчества Венедикта Ерофеева / Сост. В. Берлин и Е. Шталь // «Живая Арктика»: альманах. Мурманск. № 1. 2005.

Власов 2019: Власов Э. Бессмертная поэма Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки»: Спутник писателя // Ерофеев В. Москва – Петушки: С коммент. Э. Власова. СПб., 2019.

Гайсер-Шнитман 1989: Гайсер-Шнитман [Шнитман-МакМиллин] С. Венедикт Ерофеев «Москва – Петушки», или The rest is silence. Bern; Frankfurt a. M.; New York; Paris, 1989. Slavica Hevetica, b. 22.

Ерофеев 1992: Ерофеев В. Письма к сестре // Театр. 1992. № 9. С. 122–144.

Ерофеев 2003: Ерофеев В. Мой очень жизненный путь. М., 2003.

Ерофеев 2005: Ерофеев В. Записные книжки 1960‐х годов. М., 2005.

Ерофеев 2007: Ерофеев В. Записные книжки. Книга вторая. М., 2007.

Ерофеев 2019: Ерофеев В. Малое собрание сочинений. СПб., 2019.

Левин 1996: Левин Ю. Комментарий к поэме «Москва – Петушки» Венедикта Ерофеева / Предисл. Х. Пфандля. Грац, 1996.

Лекманов, Свердлов, Симановский 2020: Лекманов О., Свердлов М., Симановский И. Венедикт Ерофеев: посторонний. 3‐е изд., испр. и доп. М., 2020.

Шмелькова 2018: Шмелькова Н. Последние дни Венедикта Ерофеева. Дневники. М., 2018.

Шталь 2019: Шталь Е. Венедикт Ерофеев: писатель и его окружение. М., 2019.

Иллюстрации

Венедикт Ерофеев по прибытии в детдом (июнь 1947 года). Фотография из личного дела Ерофеева (детский дом № 3, г. Кировск) обнаружена и впервые опубликована Евгением Шталем в: Шталь 2019. С. 214

Венедикт Ерофеев – абитуриент МГУ. Лето 1955 года. Архив Натальи Шмельковой

То, что Венедикт Ерофеев скрывал в официальных автобиографиях. «Отец в заключении с 1945 г. Осужден на 5 лет. Мать бросила детей, уехала в Москву». Книга учета движения детей детского дома № 3 (г. Кировск). Фото предоставлено Ильей Малкиным

Вскоре после исключения из Орехово-Зуевского пединститута. Фотография на второй паспорт (выдан 2 марта 1961 года в Славянске). Архив Нины Фроловой

Список медалистов школы № 1 г. Кировска. Архив Хибинского литературного музея Венедикта Ерофеева центральной городской библиотеки им. А. М. Горького. Фото предоставлено Евгением Шталем

Венедикт Ерофеев с Венедиктом-младшим. Мышлино, 1967 год. Архив Игоря Авдиева

Валентина Ерофеева (Зимакова) с Венедиктом Ерофеевым-младшим около дома в Мышлине. 1967 год. Фото Венедикта Ерофеева. Архив Венедикта Ерофеева

Венедикт Ерофеев-младший. Конец 1970-х годов. Фотограф неизвестен. Архив Венедикта Ерофеева

Венедикт Ерофеев в саду Светланы Мельниковой. Царицыно, лето 1973 года. Фото С. Шилкина. Архив Натальи Шмельковой

Галина Ерофеева (Носова), Галина Делоне (Демина) и Венедикт Ерофеев на даче Бориса Делоне в Абрамцеве. 1970-е годы. Фотограф неизвестен. Архив Венедикта Ерофеева

Венедикт Ерофеев. 1970-е годы. Фотограф неизвестен. Архив Василия Моксякова

Венедикт Ерофеев. 1970-е годы. Фото Николая Федурко [?]. Архив Лилии Латий

Венедикт Ерофеев читает свое эссе о Розанове в квартире Александра Кривомазова, 30 марта 1980 года. Фото Александра Кривомазова. Архив Александра Кривомазова