Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 78)

П. Ш. Скульптура связана с Вашей семейной традицией? Вы продолжите дело своего отца?

С. В. Когда мы репатриировались в Израиль в 1950 году, наше положение было тяжелым. Моя зарплата была скудной. Я начал рисовать, чтобы заработать еще несколько лир. Моя мать была напугана, она боялась, что я удовлетворюсь рисованием и мы вернемся к нищете, памятной ей по предвоенной жизни, когда мой отец зарабатывал рисованием.

П. Ш. Как скульптор какого Вы мнения о монументах, воздвигнутых в Польше в память об уничтоженных здесь евреях?

С. В. Меня сильно впечатлила стена, сделанная из старых мацевот (надгробий) в Казимеже. В этой скульптурной композиции виден разрыв. Скульптору в Майданеке также удалось добиться успеха, ведь там сохранились крематории, а они не оставляют сомнений в том, что действительно происходило в том лагере. В лагере Треблинке не осталось ничего, что бы напомнило о прошлом. Здесь создали большую скульптуру, и территория вокруг нее покрыта камнями различных размеров. Они символизируют убитое здесь еврейское население различных стран, городов и местечек Польши. Кстати, вы обратили внимание, что все эти камни находятся на бетонном покрытии, а не на песке? Знаете, почему?

П. Ш. Очевидно, бетон гарантирует устойчивость этих камней?

С. В. Необязательно, песок также хорошо поддерживает устойчивость камней. Причина совершенно другая. Местное население, поляки, производили раскопки, искали в земле украшения и золото с помощью всевозможных инструментов, способных обнаружить металлы. Они ищут их до сегодняшнего дня. Это причина, по которой здесь посадили лес. Когда я был в Треблинке, леса здесь не было, здесь было несколько деревянных строений, где жили украинцы. Участок, на котором располагался лагерь, не превышал 150 денюмов. Это очень маленький участок земли. Тяжело поверить, что на этом маленьком участке земли уничтожили 875 тысяч человек в течение года.

П. Ш. Среди эсэсовцев и украинцев можно было выделить «плохих» и тех, кто «еще хуже»?

С. В. Наиболее жестокими были эсэсовцы. Ответственным за нашу группу был низкорослый пьяница. Украинцы приносили ему водку, которую приобретали у крестьян из соседних деревень в обмен на деньги, которые мы собирали между собой. Он сопровождал нас на работу в лес и там напивался. Мы получали за сто долларов буханку (каравай) хлеба, пол-литра водки и полкило ветчины.

Во время возвращения с работы наш немец-охранник получал иногда зуботычины по физиономии от эсэсовца, которого мы называли Лялька. На наше счастье, нас не проверяли. Если б нас поймали с едой или деньгами, то точно бы уничтожили.

Украинцам запрещено было нас бить. Для этого была особая причина. Немцы не хотели, чтобы украинцы силой отбирали у заключенных деньги. Украинский охранник мог убить нас, но только по приказу немца.

Не все немцы в лагере были убийцами. Наиболее жестокими были Мите, Франкенштейн, Цапп и еще некоторые. Они были властителями в лагере. Во второй части лагеря, те, кто подавал газ и сжигал, это были другие эсэсовцы, мы их не знали. У нас начальник группы, который надзирал за нашей работой, орал на нас без всякой причины.

П. Ш. Что произошло после войны со всеми этими эсэсовцами?

С. В. Их судили. Мите, один из наиболее жестоких убийц, после войны вернулся к своей работе в больнице, где был медбратом. Там он был арестован и препровожден в тюрьму. Он неслучайно нашел свое место в Треблинке. Еще в 30-е годы он участвовал в физическом уничтожении (эвтаназии) душевнобольных граждан Германии.

П. Ш. Если б сегодня Вас спросили, можете ли Вы его простить, что бы вы ответили?

С. В. Нет, не смог бы.

П. Ш. Почему?

С. В. Можно простить того, кто ошибался, а не того, кто совершал страшные злодеяния педантично и с наслаждением. Лагерь создали «белые воротнички» – инженеры, землемеры, медики…

П. Ш. Вы говорите, что нельзя простить, но Вы согласны, что виновны только определенные люди – или фашизм и нацистская идеология?

С. В. Я считаю виновным весь народ.

П. Ш. Эта вина переходит от отцов к детям?

С. В. Так и должно быть. Они убивали наших детей, наших стариков, весь народ. Как я думают множество представителей нашего народа.

Моя дочь планировала посольство Израиля в Берлине. На передней части здания есть шесть элементов, которые выглядят как отдельные ворота, двери или «мацевот». Во время открытия посольства немецкие журналисты ее спросили, каково их значение (до этого ее просили в МИДе Израиля не говорить, что она дочь переживших Холокост). На вопрос она дипломатично ответила, что право каждого думать то, что он хочет, однако они не удовлетворились таким ответом и спросили ее, что она подразумевает сама, и у нее не осталось выбора: она ответила, что ее желанием было увековечение памяти 6 миллионов убитых евреев.

П. Ш. Вы часто возвращаетесь в Треблинку?

С. В. После войны я был там три раза.

П. Ш. В захватывающем польском телевизионном документальном фильме Неканды-Трепки «Последний свидетель» рассказано о Вашей судьбе после побега из Треблинки. Показано в нем много поляков. В фильме есть момент: Вы приезжаете в Опатов и спрашиваете, что сталось с домами и мебелью после того, как евреев отправили на смерть. И здесь мы слышим Вашу фразу о том, что «только поляки знали, кто еврей».

С. В. Совершенно верно. Самое печальное, что еврей на улице боялся не немцев, а поляков. Немцы не могли отличить еврея от поляка. У поляков было особое чутье, по которому они выделяли их. Я до сегодняшнего дня не уверен, как – по внешнему виду, по походке или отсутствию уверенности. Владислав Шленгель, поэт, известный по Варшавскому гетто, писал: «Не смотри на меня, когда я иду мимо, дай мне пойти, не говори ничего, если ты не обязан…». Не все поляки доносили на евреев, это делали в основном люди примитивные, они доносили за деньги, ими двигало желание освободиться от евреев. Большинство же населения было равнодушно. Еще до начала польского восстания в Варшаве я получал приглашение каждое воскресенье в дом к одной женщине, больной раком. Там собирались люди «определенного уровня». Однажды, когда мы сидели за столом и пили водку, один из присутствовавших стал рассказывать анекдоты о евреях. Я не смог сдержаться. Я был немного пьян и закричал: «О ком ты говоришь?! О сожженных?! О пепле?! Объясни!». Воцарилось молчание. Но когда я вернулся через неделю, дверь передо мной оказалась закрытой.

П. Ш. За укрывательство евреев следовали жестокие кары. Иногда уничтожались целые семьи поляков, дававших им убежище.

С. В. Верно. Яркий пример – судьба историка Рингельблюма. Вместе с ним убили семью поляков, укрывавших его в своем доме, а также полячку, которая случайно там оказалась.

П. Ш. Когда Вы едете с молодежной группой в Польшу, что Вы рассказываете о поляках?

С. В. Вот здесь у меня есть проблема. Молодой человек прибывает в Польшу с чувством, что поляки – убийцы. Нужно объяснять все с самого начала, а это непросто. Молодые слышали об этом дома от родителей, а больше от бабушек и дедушек – выходцев из Польши, о потерях их семей на польской земле. Я объективно рассказываю о том, что были те, кто грабил и доносил на евреев, и были те, кто их спасал. Мою жену спасла польская семья, чужие ей люди. Она подвергала опасности не только супружескую пару, которая ее спасала, но и их сына, едва начавшего ходить. Мне тоже помогли поляки, когда я бежал из Треблинки. Также отношение поляков изменилось. Я сталкиваюсь с трогательной реакцией. К примеру, люди, просмотревшие фильм, с сочувствием относятся к судьбе двух сестер, убитых в Треблинке, когда-то было иначе. Нередко евреи, возвратившиеся в свои дома, слышали фразу: «Как? Ты еще жив?», и в этом вопросе было разочарование. В настоящее время молодое поколение не знает, кто такие евреи, и отношение к ним изменилось.

В мае 2005 года открывается выставка о евреях в Ченстоховы. Таким образом, у поляков появится возможность убедиться, насколько велик был вклад евреев города в промышленность, торговлю и культуру.

П. Ш. После войны в Польше усилился антисемитизм, были погромы в Кракове, Кельце и т. д., в которых погибли тысячи евреев, уцелевших во время войны. Среди них был и один из двух уцелевших в лагере уничтожения Белжец…

С. В. Это было страшно. Я был в шоке. После войны я был призван в Польскую армию и отправлен служить в военно-воздушные силы, был назначен начальником школы молодых авиационных специалистов – в основном специалистов по строительству из дерева, поскольку в то время самолеты создавались из дерева. Я служил в Польской армии до октября 1946 года. Один из моих друзей-сионистов (Хилель (Гилель) Зейдель, будущий депутат израильского Кнессета) попросил уйти из армии и поставил передо мной более важную цель – организовать курсы по самообороне.

Уволиться из армии было нелегко. Я написал заявление, что я, Самуэль Вилленберг, обязан сопровождать своего отца, профессора Вилленберга, в Палестину. Мой отец не хотел оставаться в Польше, в стране, где были убиты две его дочери. В армии меня уговаривали остаться, сулили продвижение по службе, хотели повысить до капитана, но в конце концов написали мне бумаги, что я еврейский националист, и я был уволен.

Я не снял мундира, в военной форме я чувствовал себя более уверенно. Я ездил из города в город и обучал, как готовиться к отражению нападений, обучал технике коллективной самообороны и стрельбе.