Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 7)
Однако с середины декабря 1942 г. депортации примерно на месяц оказались остановлены. Из-за сложной ситуации под Сталинградом немецкое военное командование нуждалось в дополнительных железных дорогах и вагонах. Узнав об этом заранее, Г. Гиммлер добился от ОКВ и министерства транспорта предоставления нескольких поездов, которые позволили бы продолжить уничтожение евреев. Так, во второй половине де кабря 1942 г. в Треблинку прибыли 10 тыс. обреченных[65]. В 1943 г. она уже не знала столь массовых депортаций. 18 января началась «вторая акция» по уничтожению Варшавского гетто, однако из-за оказанного сопротивления вывезти удалось только до 8 тыс. евреев. В феврале прибыли несколько эшелонов из Белостокского и Гродненского гетто. В марте стали привозить евреев с территорий, оккупированных германскими и болгарскими войсками (собственно болгарские евреи не были переданы в руки нацистов), а также из некоторых территорий бывшей Польши. В апреле – из Варшавского и Венгрувского гетто.
Таким образом, постепенно Треблинка уступила свое место в «лидерстве» среди «фабрик смерти». Изначально это являлось отголоском событий под Сталинградом, затем – в самой Варшаве. По мере «окончательного решения еврейского вопроса» на территории Генерал-губернаторства количество обреченных на смерть уменьшалось, а в ряде случаев оставшихся было экономичнее отправлять в другие центры уничтожения. Так, например, в Майданеке пик депортаций пришелся на весну – начало лета 1943 г. ввиду массовых акций в округе Замосць. По мере сворачивания «Операции Рейнхард» увеличивалась и роль Аушвица как центра уничтожения. Его комендант Р. Хёсс постепенно выигрывал у О. Глобочника право именоваться «главным палачом». Более того, победы Красной Армии требовали от Германии мобилизации трудовых ресурсов, а потому нацисты не могли позволить себе столь активно расточать «полезных евреев», как раньше.
В итоге общее количество убитых сложно подсчитать. Первоначально со слов узников говорилось про 3 млн убитых, что явно преувеличено. Польский судья Здислав Лукашкевич, сразу после войны изучавший тему лагерей смерти, писал, что жертв было не меньше 780 тыс. В приговоре Дюссельдорфского процесса 1965 г. упоминалось о минимум 700 тыс. убитых[66]. Современные подсчеты также ориентировочны, однако часто встречается цифра от 850 тыс. (М. Гилберт и И. Арад) до 870 тыс. (Музей Яд Вашем) и 925 тыс. (Мемориальный музей Холокоста в Вашингтоне)[67]. Непосредственно на территории Музея Треблинка указывается, что здесь были убиты не менее 800 тыс.[68] Среди жертв лагеря, имевших известность, можно назвать педагога Януша Корчака[69] со своими воспитанниками, сестер основателя психоанализа Зигмунда Фрейда[70], музыканта Симона Пулльмана, дочь изобретателя эсперанто Софью Заменгоф, возлюбленную молодого А. П. Чехова Евдокию Эфрос. Среди прочих убитых были известный публицист и член сопротивления Мотя Добин, польско-еврейская поэтесса Францишка Арнштайнова, еврейский религиозный философ Гилель Цейтлин, поэт и издатель Арон Любошицкий, сотрудник Я. Корчака Стефания Вильчинская.
Обратим внимание, что, хотя лагерь смерти Треблинка и создавался для уничтожения евреев, те не были единственной этнической группой. Считается, что здесь были также убиты до 2 тыс. цыган, включая выходцев из Бессарабии. Они уничтожались в газовых камерах наравне с остальными[71].
Утилизация трупов
Одновременно возможность неудачного течения войны требовала от нацистов мер по сокрытию преступлений. Еще летом 1942 г. началась «акция 1005», в ходе которой места массовых расстрелов раскапывались, а трупы сжигались. Теперь реализация этих мер интенсифицировалась. Обратим внимание, что лагерь смерти Белжец был закрыт в середине декабря 1942 г., поскольку после уничтожения не менее 440 тыс. человек здесь не осталось места для захоронений. Еще полгода ушло на утилизацию трупов. В Треблинке к этому же времени, как указывалось выше, были убиты и погребены более 700 тыс. евреев, т. е. почти в 2 раза больше. По мере захоронения в специальных ямах трупы обливались хлорированной известью, однако это не могло предотвратить ни разложения, ни ужасного запаха. С. Вилленберг приводил рассказ заключенных «зондеркоммандо»[72]: «Между слоями трупов – хлор. Спустя некоторое время он вызывает брожение, и через верхние слои газ выходит наружу. Эсэсовцы веселятся, посылая заключенных во рвы, где те тонут в разложившемся мясе» (с. 235). Ужасающий трупный запах стоял не только во всем лагере, но и в округе. Дошло до того, что в конце октября он вызвал беспокойство даже у военной комендатуры г. Остров, в 20 км от Треблинки. Военные докладывали, что трупы евреев захоронены не должным образом[73].
Согласно свидетельству М. Коритницкого процесс сжигания начался уже в конце ноября 1942 г., однако, видимо, речь шла о недавно убитых. Я. Верник утверждал, что выкапывание «старых трупов» началось в первые месяцы 1943 г. С. Вилленберг связывал это непосредственно с последствиями мартовского визита в Треблинку высокопоставленного нациста, принятого за Г. Гиммлера (возможно, это был А. Эйхман). Изначально в специально вырытой яме были установлены рельсы, на которые выкладывали трупы. Они сжигались с помощью дров, бензина и специальных мехов, позволявших подавать воздух. Однако такая технология была малоэффективной. Тогда, по свидетельству Я. Верника, решили прибегнуть к методу соревнования между группами заключенных, занимающихся утилизацией тел: «На специальных табличках ежедневно записывали количество сожженных. Но результаты все же были неважные. Трупы обливались бензином и сжигались. Это стоило дорого, а результат был слабый. Мужчины почти не горели. ‹…› Это было ужасное зрелище. Самое ужасное, что человеческие глаза когда-либо видели. Когда сжигали беременных женщин, то живот лопался, ребенок вываливался и таким образом горел на трупе матери» (с. 182–183).
Подобные соревнования также мало помогали делу, поэтому основной способ избавления от трупов оказался следующим: решили сжигать на поверхности земли, дабы обеспечить поступление кислорода. На специальных бетонированных столбах крепили железные рельсы, получалась металлическая решетка. Сверху клали трупы, причем женщин и детей старались поместить сбоку или сверху, так как они горели лучше. А. Гольдфарб свидетельствовал, что «таких печей после его отъезда на моих глазах выстроили 5 больших и одну маленькую. Располагали их у ям»[74]. Для раскопки ям использовался специальный экскаватор. Эта картина не ускользнула от глаз обитателей «нижнего лагеря». Как вспоминал С. Вилленберг, «по всему лагерю стал распространяться смрад от гниющих и горящих трупов; бульдозер не прекращал работу, мы видели части человеческих тел, летевших в воздухе. Из зубов бульдозера[75] свисали струны, которые на самом деле были кишками человеческих тел» (с. 298). После утилизации ¾ захоронений, по словам Я. Верника, нацисты устроили праздник: «Ковш экскаватора, выкапывающего наших братьев, перестал работать, его перевернули и подняли вверх, теперь он выглядел как башня, которая гордо стремится в небо. Они стреляли в воздух, после чего началось пиршество. Пили, шутили, забавлялись. Нам тоже кое-что досталось – несколько дней отдыха» (с. 195).
Естественно, весь этот процесс заметания следов был хорошо виден местным жителям. Так, заключенный трудовой Треблинки Ю. Лукашек свидетельствовал: «Наш лагерь находился в двух километрах от еврейского, тем не менее запах был невыносим»[76]. Узник В. Шейнберг подтверждал: «Над лагерем почти в течение года стояли столбы черного дыма. Ночью зарево печей было видно за десятки километров. Кругом стоял невыносимый запах горелого мяса и запах разложившихся трупов, который шел от могил при их раскопке». А местный житель К. Скаржинский вообще заявлял, что при сильном ветре запах гари можно было почувствовать и за 30 км[77].
Для утилизации пепла с весны 1943 г. и далее в течение года регулярно привлекались местные жители, которые рассыпали его по полям, а также по дороге, идущей в трудовой лагерь Треблинка. Как вспоминал К. Скаржинский, «зола эта, по рассказам заключенных евреев, подвозилась от печей к ограде лагеря на вагонах и здесь сбрасывалась. Крестьяне, в числе которых был и я, развозили и разбрасывали золу по шоссейной дороге ‹…› Зола бросалась на мощеное шоссе, соединяющее лагеря № 1 и № 2 (3 километра). Затем железными катками перемалывали и накатывали. Крупные куски шлака, где были заметны человеческие кости, зарывали в землю. Попадали[сь] золотые зубы, золотые доллары, монеты царской чеканки, бриллианты, которые вахманы, разгребая пепел, добывали себе»[78].
Экономика лагеря смерти: «мир охраны» и «мир заключенных»
Уничтожение евреев не являлось единственной задачей Треблинки, поскольку нацисты были заинтересованы не только в их убийстве, но и ограблении. Соответственно, все вещи, остававшиеся от депортируемых, надлежало привести в порядок, отсортировать и загрузить в вагоны для отправки либо в Люблин (куда стекалось все награбленное в Треблинке, Белжеце и Собиборе), либо непосредственно в Берлин. Приказ от 26 сентября 1942 г., выпущенный Главным административно-хозяйственным управлением СС, регламентировал порядок ограбления: деньги клались на специальные счета СС в Рейхсбанке; мужская одежда частично передавалась военным, частично – Совету по делам фольксдойче, туда же отдавали женскую одежду (а чистые шелковые вещи надлежало сдавать министерству экономики), различные личные вещи и постельное белье. Очки предназначались медицинским учреждениям[79]. И хотя благодаря тотальной коррупции эсэсовские чины активно наживались на гибели миллионов, выгоду от этого получали десятки, если не сотни тысяч человек (не забудем о распределении среди местных жителей имущества депортируемых).