Коллектив авторов – Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы (страница 66)
Учреждения Варшавского муниципалитета находились напротив Большого театра, на улице Сенаторской. Отдел регистрации населения был заполнен посетителями. От меня требовалось заполнить два бланка: на первом написать данные матери, ее добрачную фамилию – Маниафа Попова; на втором – отца, Кароля Балтазара Панкослевского (он получил свидетельство о рождении на этого умершего поляка из Опатова). Спустя несколько минут служащая вернулась с ответом, из которого следовало, что Маниафа Попова не значилась в списках жителей Варшавы, есть лишь две женщины, носящие имя и фамилию Мария Попова; обе проживают в пригородах: одна – в Праге, другая – в Воле. Балтазар Панкослевский проживает на улице Груецка, 104.
Я поехал в Прагу. Мне открыла дверь чужая женщина и упрямо старалась доказать мне, что она и есть Мария Попова, не понимая, почему я не согласен с ее поведением. То же самое произошло и по второму адресу. Одна из них посоветовала мне попросить сведения в организации русских белогвардейцев, но и там о маме ничего не знали. Вместо этого один из работников предложил вступить в русскую армию, которая сражается на стороне немцев против коммунистической России. Я сказал, что вернусь завтра, и поспешил поскорее покинуть это место[505].
У меня был кусочек бумаги с именем и адресом отца. Было позднее время, и приближался комендантский час. Трамваи на безлюдных улицах пустели, и в них ехало немного людей. По улицам кружили жандармские патрули, проверявшие документы прохожих, и все, у кого не было соответствующих документов и разрешений на передвижения в такое время, задерживались. У меня, понятное дело, такой документ отсутствовал, и подложные документы, которые мне сделал Антош, были весьма сомнительны.
Бритая голова и тонкие впалые щеки делали меня подозрительным и увеличивали опасность.
Последним трамваем я добрался до улицы Груецка, 104. Улица была пуста. Люди спешили зайти в дома или укрытия, где ощущали себя уверенно. Мне некуда было торопиться. Я неуверенно подошел, опасаясь, что и в этот раз разочаруюсь.
Зашел в подъезд и на лестнице наткнулся на сторожа-консьержку, женщину лет сорока, которая взглянула на меня через окошечко:
– Кого ищет пан?
Я сказал, что ищу пана Балтазара Панкослевского.
– Да, он проживает в передней квартире, второй вход.
Я оглядел двор вокруг и увидел, что он окружен с трех сторон зданиями домов, и только низкие ограждения отделяют его от внутренних двориков. Я быстро проверил окрестности и решил, что если мне не удастся найти отца, то заночую в одном из двориков. Мысль о том, что я нашел место для ночлега, улучшила мое настроение и успокоила меня.
Я поднялся по лестнице и остановился перед дверью справа, на которой была табличка с фамилией Беркан. Я был настолько усталым и удрученным, что мне не пришла в голову мысль, что отец может снимать квартиру, я вышел из подъезда, не постучав. И вновь встретил на выходе консьержку, спросившую скучающим голосом:
– Как так? Ведь пан Балтазар обычно в такие часы дома!
Я ответил ей, что на табличке написано другое имя – «Баркан», на что получил ответ:
– Разумеется, он снимает у семьи Баркан, поднимитесь, пан, и постучите в дверь снова.
Поднялся и постучал. Дверь осторожно открылась, из нее показалась голова отца, украшенная густой шевелюрой и голубыми, глубоко посаженными глазами, смотрящими на меня сквозь очки. Мы стояли друг против друга как вкопанные и молчали, пока отец не пришел в себя, открыл дверь и впустил меня внутрь. Он повел меня в свою комнату и жестом руки показал, что надо молчать. Так мы смотрели друг на друга, ни слова не вырвалось из наших уст. Неожиданно я почувствовал слезы. Отец стоял возле окна, заклеенного черной светомаскировочной от воздушных бомбардировок бумагой, он тоже плакал.
В углу находился мольберт с картиной с изображением Иисуса, одетого в шелковую одежду, у ног виделась надпись: «Иисус, я верю в тебя». Рядом со стойкой на полу лежала незаконченная картина Ченстоховской Божией матери с потемневшим ликом, золотой короной на голове, и на ее правой щеке – два шрама
Отец подал мне руками знаки, что нам следует молчать, и вытащил из ящика стола карандаш с тонко заточенным грифелем, который напомнил мне детство, он всегда точил карандаш небольшим карманным ножом и презирал точилки и тех, кто их использовал. На кусочке бумаги он написал мне красивым почерком: «Сэмэк, где ты был?» Я прошептал ему на ухо, что был в Треблинке, и спросил: «Где мама?» Он написал в спешке, что мама жива и он выдает себя за немого из-за своего плохого польского. Были случаи, когда на него нападали вымогатели, распознавшие в нем еврея. Он пояснил мне письменно, что у него по большей части русский акцент, еще со времен учебы в Петербурге, но в эти дни любой чужой акцент воспринимается как еврейский, и это заставило его выдавать себя за немого. Он написал, что заявил официально, и это даже задекларировано в его поддельной кенкарте, что он является немым.
Он поискал и нашел на столе, на котором царил хаос, маленькую картонку с надписью: «Принимаю заказы на картины маслом, рукотворные портреты с фотографий или с натуры. Цены доступны. Художник немой. Можно посмотреть картины как образцы. Если ко мне обращаются не слишком громким голосом, я слышу и понимаю».
На клочке бумаги он пояснил мне, что точный адрес добавляет от руки, поскольку иногда ему приходится переезжать, а что последнюю фразу вставил, поскольку люди кричали ему в самое ухо, и он опасался, что действительно может оглохнуть. На другой стороне все это было написано уже на немецком.
Он написал мне, что рисует картины святых. Время от времени отец прекращал писать, спрашивал, что происходило со мной и не встречал ли я сестер, на что я отрицательно покачивал головой и шепотом говорил в нескольких словах о себе, поскольку прежде всего хотел знать, что происходило с ним. Он продолжал писать, что картины святых он продает в магазины, продающие «святые вещи», а про маму написал, что она проживает в маленьком городке Гловно[506] (Glovno), близ Лодзи, там она работает на заводе Норблин по производству боеприпасов. За ней следят, поэтому они не могут проживать вместе, но она приезжает навестить его каждые две недели. На этой неделе уже была, и завтра он пошлет ей телеграмму, чтобы она немедленно приехала.
Его рука быстро бежала по белой бумаге. Движением руки он намекнул мне, что у двери нас подслушивают, я понял и начал говорить в полный голос:
– Пан Панкослевски, я рад, что нашел вас, мои родители благословляют вас! Несколько дней назад мы говорили между собой, что стоит сделать, чтобы вы рисовали нашу семью. Все скучают по вас, и хорошо, что вы в Варшаве.
Во время этого дурацкого монолога в голове пронеслись тысячи мыслей. Мы смотрели друг на друга глазами, полными слез. Спустя короткое время отец вышел на несколько минут из комнаты и вернулся с двумя кружками чая. Его рука продолжала писать: «Я общался с хозяйкой квартиры и ее дочерью, старой девой. Сказал, что у меня гость, приехавший ко мне, сын моих знакомых, с данными многообещающего художника, который учился у меня еще до начала войны».
– Я и большие способности… – сказал я, и даже в трагической ситуации мы улыбнулись друг другу.
«Я сказал, что ты бежал из плена и потому у тебя бритая голова. Они жаждут увидеть тебя, мы должны зайти к ним». Мы зашли в кухню в другом конце коридора. Мать и дочь ждали нас. У матери было круглое плоское лицо и глаза, лишенные ресниц, она смотрела на меня с любопытством и сочувствием. Ее худая дочь, не обладавшая четкими движениями, нервная, с явной настороженностью смотрела на меня бегающими глазами. Они пригласили нас сесть и стали спрашивать, каково было в плену. Спокойно, на чистом польском ответил на их вопросы согласно моему работающему воображению.
– Я проживал с родителями в далекой провинции, пан профессор Панкослевский приезжал к нам в летний лагерь до войны и выходил с отцом на охоту. Моя мама хотела заказать несколько портретов моего крестного, майора польской армии, который был убит на войне.
Своего «дядю» я тоже «убил» и превратил в «подполковника» – у меня уже был опыт в сочинении подобных историй, и я видел, что этот рассказ производит должное впечатление. Последовали еще вопросы, медленно исчезло напряжение первых минут. В итоге мы провели приятный вечер и даже не заметили, как перевалило за полночь. Мы попрощались с хозяйками и вернулись в комнату отца. Легли с ним на одно спальное место, и так, прижавшись к отцу, я впервые за долгое время заснул спокойно.
Когда я проснулся, в комнате царил полумрак. Отец сидел на кровати возле меня, и рука была у меня на голове. Я сомкнул глаза. Было хорошо, как в детские годы, когда отец таким образом меня будил, и я знал, что на другом конце моей деревянной белой кровати меня ждет кусок пирога, принесенный отцом из кафе, которое он посетил накануне. И я так же посмотрел на край кровати и сказал: