Коллектив авторов – Только анархизм: Антология анархистских текстов после 1945 года (страница 23)

Хотя у Букчина не хватило смелости упомянуть меня в своей критике, моё отсутствие бросалось в глаза. Я был столь же виновен и заметен, как и упомянутые. Букчин и я никогда напрямую не общались. Но каждый из нас был в списках рассылки писем другого в 1970-х годах. Все мои друзья были в ярости от критики Букчина. Наконец, я заполучил его книгу. Она оказалась такой же скверной, как и слухи о ней. Она была поверхностной, лицемерной и лживой. Букчин продвигал – в качестве единственно возможного анархистского правоверия – свою собственную странную мешанину из марксизма, ленинизма, морализма и культурного консерватизма, в дополнение к той безумной чуши про анархические греческие города-государства (а ведь все они были олигархиями, основанными на рабовладении). Даже многие анархо-левые отказались от «либертарного муниципализма», не посчитав его анархическим³⁷. В 1999 году Букчин приватно уведомил свою подругу жизни Джанет Биэль, «что он порывает с анархизмом как со своей идеологической обителью»³⁸. Они держали это в секрете до 2002 года.

«Вникните в Боба Блэка»³⁹. Я написал свою книгу «Анархия после левизны» – более или менее пунктуальное опровержение Букчина. Наряду с другими её достоинствами эта книга продемонстрировала очевидное: Мюррей Букчин – не анархист⁴⁰. За это анархо-левачки обзывали меня «сектантом» и «пуристом». А в 2002 году, после того как в течение сорока лет он прикидывался анархистом, Букчин объявил, что «анархизм – не социальная теория», и развенчал анархистские «миф» и «иллюзию» о том, что «власть действительно может перестать существовать»⁴¹.

Такое клеветническое обвинение в духе Сталина типично для Букчина. В действительности же иллюзией или, в данном случае, ложью является заявление, что анархисты верят, дескать «власть» может перестать существовать. Анархисты верят, что может перестать существовать власть государства и другие формы институционализированной, иерархической власти, такие как патриархат или наёмный труд. Некоторые неравенства сохранятся. Какие-то люди будут умнее, симпатичнее, честнее и полезнее других (например, таких как Мюррей Букчин). Одарённые не будут господствовать, но будут получать уважение как дар⁴². Букчин же выпрашивал и то, и другое. И не получил ничего.

У меня не было и нет намерения выделять Букчина, как это часто может показаться, в качестве воплощения всего худшего в левом анархизме. Но то в одной, то в другой теме, куда бы я ни обратился, предо мной возникала эта самодовольная ухмыляющаяся жирная морда Мюррея Букчина: лучшего врага, которого только можно пожелать. У него даже были какие-то приспешники, верившие в его манию величия. Для одного из них, Джона Кларка, в 1990 году Мюррей Букчин был «главным современным теоретиком-анархистом»⁴³. Кларк, академический учёный, был первейшим лакеем Букчина, пока его не уволили из букчинского Института социальной экологии при спорных обстоятельствах, о чём я упомяну позже. Вот тогда Кларк показал себя большим мужчиной, чем когда был подручным у Букчина. Кларк пролил свет на постыдную микрополитику культа личности Букчина, на его мегаломанию, на его нетерпимость даже к малейшим разногласиям, на его публичный пуризм и приватный оппортунизм⁴⁴. В более ранних изданиях своей истории анархизма, книге «Требуя невозможного», Питер Маршалл чересчур много внимания удалял Мюррею Букчину, словно тот действительно был столь же важен, как полагал Джон Кларк в 1990 году К переизданию 2010 года Маршалл, никогда не бывший человеком большого ума, хотя и оставил целую главу, посвящённую исключительно Букчину⁴⁵, но всё же одумался: «Я сам в ранней версии этой книги позитивно осветил попытку Букчина соединить озарения анархистской традиции и экологии, но с тех пор [я] всё сильнее раздражался из-за его оскорбительного тона и отрицания всех иных течений анархизма, не подходящих для его всё более узкого видения социальной экологии. Его заявление, что существует непреодолимая пропасть между так называемым “анархизмом образа жизни” и социальным анархизмом, выглядит одновременно сумбурным и абсурдным»⁴⁶.

После выхода моей книги, а также потока отрицательных отзывов, признаний Джона Кларка и Чака Морзе и отступничества Букчина от анархизма, безусловно, ни у одного анархиста не было доводов воспринимать Букчина всерьёз. Думаю, у Маршалла ещё остаются проблемы с признанием этого. Однако даже в 2013 году нашёлся ещё один заслуженно безвестный учёный, писавший так, словно дихотомия социальный анархизм/анархизм образа жизни что-то значила и не была подвергнута критике⁴⁷.

Так почему же я включаю сюда что-то, написанное таким невежей, как Мюррей Букчин? Отчасти из соображений ироничной справедливости. Ведь его работа «Спонтанность и организация» (1971), пусть плохо написанная и слишком длинная, является мощной критикой левизны организаторского типа. Тем удивительнее выглядит одобрение Букчиным левого организационизма в 1995 году. Став анархистом, он всегда разоблачал левое организаторство. Он осуждал партии-авангарды, анархо-синдикализм, «советы» и рабочие советы⁴⁸. А теперь он требовал авангардную организацию, то есть именно то, что он так поносил в 1969 году⁴⁹. Между 196g и 1995 годами он, правда, не вступил ни в одну из недолговечных, жалких анархистских организаций того периода. В те годы он был деканом в колледже. Букчин был эгоистом, осуждавшим эгоизм. Прочтём же то лучшее, что он написал, и забудем об остальном.

Фреди Перлман. Десять тезисов о разрастании эгократов (пер. с англ. В. Садовского по: Perlman Е Ten Theses on the Proliferation ofEgocrats // Perlman E Anything Can Happen. London: Phoenix Press, 1992. P. 68–72).

Мюррей Букчин. Спонтанность и организация (пер. с англ. В. Садовского по: Bookchin М. Spontaneity and Organisation ⁄⁄ Bookchin М. Toward an Ecological Society. Montréal, Québec, Canada: Black Rose Books, 1980. P. 251–274).

Десять тезисов о разрастании эгократов

Фреди Перлман

I

Эгократ – Мао, Сталин, Гитлер, Ким Ир Сен – это не случайность, не отклонение и не вторжение иррациональности; он – персонификация отношений существующего общественного порядка.

II

Изначально Эгократ – такая же личность, как и все остальные: безгласный и бессильный человек в этом обществе без общности и общения, ставший жертвой спектакля. «Спектакль – это непрерывная речь, которую современный строй ведёт о самом себе, его хвалебный монолог. Это автопортрет власти в эпоху её тоталитарного управления условиями существования» (Дебор)⁵⁰. Подавленный спектаклем, эгократ страстно желает «освобождения человека, существа, которое является заодно социальным и Gemeinwesen[12]» (Каматт)⁵¹. Будь его жажда выражена практически: на рабочем месте, на улице, везде, где спектакль лишает его своей человечности, он бы стал бунтарём.

Ill

Эгократ не выражает своей жажды общности и общения на практике; он превращает её в Мышление. Вооружённый этим Мышлением, он всё ещё безгласен и бессилен, но уже более не такой, как все остальные: он Сознательный, он обладает Идеей. Чтобы подтвердить это отличие, чтобы быть уверенным, что он не обманывается, ему нужно, чтобы другие видели в нём иного, – те другие, которые подтвердят, что он действительно владеет Мышлением.

IV

Эгократ находит «общность» и «общение», не разрушая элементы спектакля в пределах своей досягаемости, но окружая себя единомышленниками, другими Эго, воспроизводящими Золотое Мышление друг для друга и подтверждающими друг другу свою обоснованность обладания этим сокровищем. Они – Избранные. В этой ситуации Мышление, чтобы оставаться Золотым, должно навеки остаться всё тем же: незапятнанным и бескомпромиссным; критика и пересмотр – это синонимы предательства, «Поскольку оно является продуктом прошлого, любое текущее событие отрицает его. Так оно может существовать только в качестве полемики с реальностью. Оно отрицает всё. Оно может выжить, только замораживаясь, становясь всё более тоталитарным» (Каматт)⁵². Тем самым, чтобы продолжить рефлексировать и подтверждать Мышление, человек должен прекратить мыслить.

V

Изначальная цель, «освобождённый человек», теряется на практике, когда низводится до сознания Эгократа, поскольку «сознание становится самоцелью и рафинируется в организации, которая воплощает эту цель» (Каматт)⁵³. У группы обожающих друг друга людей появляется расписание и место для собраний; она становится институтом. Организация, приобретающая форму большевистской или нацистской ячейки, социалистического читального клуба или анархистской группировки, в зависимости от местных обстоятельств и индивидуальных предпочтений, создаёт «в своей среде благоприятные условия для неформального господства над всей анархистской организацией пропагандистов и защитников их собственной идеологии – специалистов более чем посредственных, ибо вся их интеллектуальная активность в принципе сводилась к повторению нескольких окончательных истин» (как писал Дебор об анархистских организациях)⁵⁴. Отрицая правящий спектакль идеологически, организация знатоков свободы воспроизводит отношения спектакля в своей внутренней практике.

VI

Организация, воплощающая Мышление, обращается к миру, поскольку «Проект этого сознания подразумевает подгонку реальности под свою концепцию» (Каматт)⁵⁵. Группа становится воинственной. Она намеревается распространить на общество в целом свои внутренние организационные отношения, один из вариантов которых можно суммировать так: «В рамках партии никто не должен отставать, когда руководство даёт приказ “марш вперёд!”, никто не поворачивается направо, когда приказ “налево”» (некий революционный вождь, процитированный М. Велли⁵⁶). В этот момент специфическое содержание Мышления настолько не соответствует практике, как и география христианского рая, поскольку цель уменьшается до дубинки: она служит и оправданием репрессивных практик группы, и инструментом шантажа. (Примеры: «Всякое умаление социалистической идеологии, всякое отстранение от неё означает тем самым усиление идеологии буржуазной» – Ленин⁵⁷; «Когда “либертарии” клеветнически очерняют других, я ставлю под вопрос их зрелость и приверженность революционным переменам в обществе» – некий «анархист» в письме коллективу издания “The Fifth Estate”[13].)