Коллектив авторов – Только анархизм: Антология анархистских текстов после 1945 года (страница 18)

Если религия – это яд, то неужели от него нет противоядия? Некоторые могут поддаться искушению и обратиться к греческому слову pharmakos («яд»), имеющему и второе значение – «лекарство», тем самым понимая яд и противоядие как два аспекта одной и той же природы. Продолжая рассуждать в этом направлении, они могут склониться к позиции, что прививка пациента умеренным количеством агрессивного средства в качестве метода вакцинации может стать эффективным лечением. Они будут убеждать, что лучшее, более мудрое, более тактичное использование Религии может стать подходящей прививкой от её чрезмерного употребления: умеренный патриотизм для борьбы с национализмом, светский ислам для борьбы с исламским фундаментализмом, жёсткое регулирование условий труда ради избегания чрезмерной эксплуатации и так далее. И хотя некоторые из этих предложений могли бы иметь какие-то положительные эффекты в краткосрочном времени, едва ли они преуспеют в нейтрализации мощи и амбиций Религии. Вакцинация хорошо срабатывает против вирусов, тоже живых существ, которые паразитируют на человеческих хозяевах изнутри. Но религия, как яд, живёт только лишь в качестве метафоры, она не живёт в той же плоскости существования, что и сосуды, в которые она проникает и которые разъедает. Нам не нужна вакцинация от Религии, нам нужно противоядие: вещество, действующее противоположно яду, но с той же силой.

Такое негативное, лобовое противопоставление яда и его противоядия позволяет нам сузить поле нашего исследования. Если религиозные дискурсы происходят из бессмертной сферы нормативных абстракций, то антидот, который мы ищем, должен существовать где-то вне этой сферы. Он может быть обнаружен и будет действовать только в пределах смертной жизни плоти. Если яд Религии навязывается нам словно обобщённый вид на горизонт, вечно не досягаемый и вечно в иллюзорных пределах видимости, то тогда его антидот, как и рабочий инструмент, должен иметь рукоятку, чтобы мы могли им пользоваться. Это будет не ещё одна нормативная абстракция, а метод действия.

Встречали ли люди когда-либо столь чудодейственный инструмент, или же он всего лишь ещё одно мифическое изобретение? Очень долго мы жили с ним рядом, быть может столь долго, сколь мы живём в полумраке религиозного мышления. Мы даже придумали для него слово. Неудивительно, что это слово с сильной негативной коннотацией. Его версия на латыни, dilapidation семантически происходит от акта разбрасывания камней – вероятно, как в смысле его разрушительных эффектов, так и из-за предположительно заслуженного наказания для тех, кто занимался этим. В более близкую к нам эпоху его современное название часто можно обнаружить в укорах озабоченных родителей или же в слезливом негодовании профессиональных политиков во времена кризиса. «Расточение» – вот то слово, под которым наше противоядие скрывалось веками, и это же название мы и сейчас можем использовать для его определения.

Расточение, какое опасное слово! Опасное до такой степени, что нас давно уже научили пришпиливать его к стенке, помещая под бдительный надзор более основательных практик. Многие взяли себе на вооружение практику потлача в качестве надёжнейшей охраны, надеясь, что его смягчающие эффекты способны будут ослабить силу этого пленённого расточения. В ходе потлача члены сообщества уничтожают или свободно распределяют значительную часть своего богатства с целью продемонстрировать свой социальный статус и вновь укрепить свои связи в сообществе. Несмотря на внешние проявления, потлач всё ещё остаётся весьма религиозным жестом. Жертвование богатства, проводимое во имя него, не обязательно должно быть посвящено тотему любого из традиционных богов, но, безусловно, направлено на завоевание благосклонности общественного божества. Направленность потлача линейна: изнутри индивида к идеалу совершенного единства Сообщества и признанию своего статуса в его рамках. Напротив, расточение проходит по траектории бумеранга. Расточители транжирят свои собственные состояния, но делают это лишь в своих собственных интересах и ради собственного удовольствия. В акте расточения нет места ни для абстракции «Сообщества», ни для закрытого, металлического единства общественного тела, столь явно похожего на тело «Нюрнбергской девы»[10].

По другую сторону от расточения века западной традиции воздвигли гигантского стального стража отречения. Чертами лица он очень похож на гладколицего юного святого Франциска Ассизского, который некогда одним апрельским днём сорвал с себя все свои дорогие одежды на виду у всего города и отказался от всех своих материальных владений и социального статуса. Хотя на первый взгляд такой акт может выглядеть схожим с расточением, на самом деле он был проникнут религиозной сутью. Его отказ от семейного богатства был колоссальным и стремительным обменом материальных товаров на нематериальный запас религиозных обещаний. Его уход от местного сообщества города Ассизы был процессом, с помощью которого он мог получить доступ в настоящее, совершенное, бессмертное сообщество сонма собравшихся вкруг престола Господня.

Снова ловушка Работы – а именно понимаемой как наёмный труд – может послужить прекрасным примером.

Чему в плане Работы может научить нас наше монетарное рабство?

Прежде всего наша неволя напоминает нам о происхождении и метаморфозах Работы как концепта. Долгий процесс религиозного самообмана был необходим, чтобы пройти от мифа о рождении Работы как господнего наказания за первородный грех до печально известного девиза, увенчивающего вход в нацистские концентрационные лагеря, «Труд делает свободным». Процесс, который охватывает расстояние между источником французского слова «работа» – travail, от латинского tripalium, орудия пытки, к которому привязывали заключённых и заживо их сжигали, – и нынешними рассуждениями о «счастье на работе» в том виде, как они были разработаны многочисленными глобальными корпорациями. Об этом расстоянии напоминает нам скудость наших зарплат. Она представляет нам вселенную Работы такой, какой она и является на самом деле: унизительным, изнуряющим процессом, который в наше время кажется единственным вариантом для человека из небогатой семьи получить необходимые для жизни средства. Насилие трудящейся бедности и полубедности, хотя и чрезвычайно парализующее, будучи доведено до крайности, помогает нам разорвать покровы, часто скрывающие мученичество рабочей жизни. Оно разрушает надежды, преподносимые Работой, её наманикюренные пейзажи и небесные обещания. В современных западных обществах Работа – это ненужное, но кажущееся неизбежным суровое испытание, и те кто желает освободиться от своего tripalium’a, должны понимать её и относиться к ней именно так.

Как расточителям попасть в мир Работы? В отличие от панков они не входят туда со значком бунта, приколотым к губам. Панки чувствуют себя обязанными продемонстрировать своё отвращение и несогласие ценой потери возможности втихомолку красть со склада и из кассы. Расточители одеваются как сотрудники, и как сотрудники улыбаются клиентам и начальству. Они делают столько, сколько от них требуется, или, если есть возможность, фальсифицируют отчётности. Вечно улыбающиеся, вечно пронырливые. Затем, когда погасли огни магазина, когда закрыта дверь в офис менеджера, они присваивают всё, что могут. Они смешивают виски с водой, подделывают банковские транзакции, продают и обмениваются базами данных, изымают деньги из касс и ставят их на лошадиных бегах. Они позволяют себе вздремнуть, когда никто не видит, работают формально, для видимости, играют в аркады на своих компьютерах, крадут расходные материалы или раздают их своим друзьям. Совершенные преступники – это не те, кто посреди бела дня, не пряча лиц, грабит банки, а потом успешно скрывается. Совершенные преступники – те, кто может скрыть факт своего воровства и остаться навсегда неразоблачённым. По сути едва ли их можно считать преступниками. Совершенные преступники – это паразиты, прячущиеся в сердце своего хозяина, медленно прогрызающиеся наружу, ночь за ночью, пока им уже будет нечем поживиться – и тогда они переходят к новому хозяину. Современные расточители – это паразиты, использующие работу как инструмент для обеспечения себя всем необходимым – или всем, что они могут взять. Расточители могут быть любимчиками учительницы, если такое поведение окажется им выгодно, однако же они первые, кто будет воровать из её кошелька, как только она отвернётся.

Самое важное, что расточители – неверующие: их голод простирается так далеко, докуда достают руки, их мечты поддерживают их форму так же долго, как их тёплое дыхание поддерживает в целости облачко пара на морозном воздухе. Они не верят в разумность или святость Работы, они не верят в искупление безукоризненной карьерой, они отшатываются от удушающих объятий офисной семьи. Они лжецы, атеисты, шпионы, мародёры. Они верят в благоприятные возможности и всегда проверяют свою веру жёсткой трезвостью своего разума и языка.

Бесценная экономика

Эрнест Манн

Унция на профилактику всё-таки лучше фунта на лечение?

Что может сделать один человек?

В прошлом обращения к правительствам с призывами разоружаться не привели ни к чему положительному Такая постановка вопроса рассматривает лишь симптом болезни. А чтобы излечить недуг – должна быть устранена его ПРИЧИНА.