Коллектив авторов – Тайная стража России. Очерки истории отечественных органов госбезопасности. Книга 6 (страница 37)

Как в этом, так и во многих аналогичных случаях сказывалось влияние четко обозначившейся в правовой практике военного времени тенденции переквалификации приобретавших повышенную социальную опасность административных и дисциплинарных проступков в уголовные преступления[305]. Устойчивой тенденцией можно считать и ужесточение санкций за неосторожную вину работников промышленности и транспорта при наступлении тяжелых последствий, которые виновный хотя и не предвидел, но мог и должен был предвидеть. В постановлении от 12 февраля 1942 г. Пленум Верховного Суда СССР подчеркнул, что причиненный ущерб государству, государственным предприятиям является существенным обстоятельством при оценке общественной опасности преступления и должен соответствующим образом влиять на определение судом меры наказания. Более того, под влиянием судебной практики и толкования законодательства тяжесть наступивших (или возможных) последствий преступления из отягчающих вину обстоятельства превращалась в существенный признак, образующий состав иного преступления. В дополнение к сказанному следует учесть, что по объекту и объективной стороне некоторые хозяйственные преступления – выпуск недоброкачественной продукции, нарушение технологической дисциплины, бесхозяйственность, срыв договорных поставок и другие – по оценкам того времени входили в систему преступлений против обороны Советского Союза[306]. Аналогично обстояло дело и с должностными преступлениями и преступлениями в области трудовых отношений. Самовольный уход с предприятий[307], прогулы, отказ от перехода на другую работу в связи с сокращением штатов, уклонение от трудовой мобилизации и повинностей и ряд других преступлений этого вида были отнесены к той же системе преступлений, за которое усиливалась уголовная ответственность. Указанные выше факторы, схожесть объекта и объективной стороны названных видов преступлений с контрреволюционными преступлениями отчасти объясняют случаи сравнительно легкого перехода при квалификации юридических фактов к статьям УК РСФСР о диверсии, вредительстве и саботаже[308]. Единственное доказательство умысла – так называемые «признательные показания» – добывались в ходе следствия. Практически в каждом Управлении НКВД были следователи – «мастера» по воздействию на обвиняемых в целях получения от них подобных признаний. В Куйбышеве, например, таким «ценным» сотрудником был некий Шкуренков, который в короткие сроки умел добиваться от подследственных нужных показаний о их участии в государственных преступлениях[309]. По одному из сфабрикованных при его непосредственном участии уголовных дел была осуждена группа несовершеннолетних рабочих завода № 179 Наркомата танковой промышленности. Их обвинили в том, что они в целях уклонения от выполнения производственных заданий по выпуску продукции, идущей на вооружение Красной армии, по предварительному сговору проводили контрреволюционный саботаж путем умышленного членовредительства: обливали кисти своих рук керосином и поджигали, причиняя себе ожоги. Семнадцатилетний формовщик литейного цеха Татаринцев пытался объяснить: «Работа была непосильной, я хотел отдохнуть и все… За бюллетень мне не платили, но я его брал для того, чтобы не работать. Работа у меня была тяжелая, и я просил начальника цеха перевести меня на легкую работу, но он сказал, что нет такой работы. Я набивал коробки землей, была норма три коробки в день. Я это делал, но уставал, так как часть земли приходилось приносить и самому… Совершая умышленное членовредительство, я не думал о том, что это преступление квалифицируется как контрреволюционный саботаж. Если бы я это знал, что членовредительством никогда бы не занимался, ибо я не являюсь человеком, настроенным против Советской власти…»[310].

Аналогичными мотивами пытались объяснить свои действия и другие участники этой группы, но следствие в таких пояснениях не нуждалось. Они не были приняты во внимание и на закрытом заседании судебной коллегии по уголовным делам Куйбышевского областного народного суда: семеро несовершеннолетних «государственных преступников» получили каждый свой срок – от пяти до восьми лет лишения свободы с последующим поражением в избирательных правах от двух до пяти лет – за контрреволюционный саботаж и организационную деятельность, направленную на подгтовку и совершение государственных преступлений.

Под обвинение в контрреволюционном саботаже нередко попадали те командиры производства, которые, получив дополнительные задания по выпуску военной продукции, не бросали сразу все силы на их выполнение, не переводили рабочих на казарменное положение, а вместо этого старались избежать произвольно завышенных плановых заданий, не обеспеченных сырьем, материалами, без достаточного количества рабочих соответствующей квалификации и необходимого оборудования. Если руководители заводов пытались опереться на инженерные расчеты и обосновать перед вышестоящими инстанциями нереальность спущенных сверху производственных планов, то вероятность быть репрессированным значительно возрастала. Архивные материалы отражают далеко не единичные факты, когда партийные органы в лице членов бюро обкомов ВКП(б) на своих заседаниях квалифицировали невыполнение производственного задания в срок как государственное преступление и передавали «виновных» в саботаже в карательные органы по сути дела лишь для того, чтобы там оформили уголовное наказание[311]. Если в результате подобного вмешательства производительность труда возрастала, то вместе с этим в партийно-государственных органах росла уверенность в наличии «злой воли», которая ранее мешала нормальному развитию производства. Эта уверенность побуждала все шире использовать карательные методы для решения производственных задач.

Сходная картина вырисовывается и по материалам, отражающим борьбу органов государственной безопасности с вредительством на объектах экономики. Отсутствие разоблаченных диверсантов, вредителей, как и саботажников, считалось серьезным недостатком в работе подразделений НКВД, поэтому установки выявлять эти контрреволюционные преступления следовали систематически. Более того, прямо говорилось, что начальники городских и районных аппаратов НКВД увлекаются выявлением антисоветских высказываний и их документированием, в то время как контрреволюционно настроенный человек не ограничивает свою деятельность разговорами, агитацией, а вместе с тем вредит, саботирует, готовит диверсионные и террористические акты, занимается шпионажем. Считалось, что человек, высказывающий недовольство властями, не может честно работать на Советскую власть, и у него обязательно должны быть преступные связи. Оперработник в каждом зафиксированном случае антисоветских высказываний был обязан искать «направляющую руку» немецкой разведки. Ту же «руку» искали и в ходе расследований многочисленных аварий и выхода из строя промышленного оборудования, из-за которых лихорадило производство[312]. Случалось, получали объективные данные о прямом умысле. Установления такого факта было в то время достаточно, чтобы возбудить уголовное дело и привлечь злоумышленника пo статье 58–7 УК РСФСР за вредительство. Состав контрреволюционного преступления считался в наличии, если удавалось установить (или получить признания), что обвиняемый желал или сознательно допускал ослабление экономической мощи СССР[313].

В одном из спецсообщений в Челябинский обком партии начальник местного УНКВД Булкин довел до сведения первого секретаря, что на заводе № 13 Наркомата вооружения при монтаже турбогенератора обнаружены неправильно поставленная прокладка, а такие посторонние предметы: гайка в турбине, кусок медной проволоки и металлическая пластина в генераторе. Руководство УНКВД квалифицировало перечисленные факты как попытки путем порчи оборудования помешать нормальной работе завода. Наличие на нем вредителей они объясняли большой засоренностью промышленного объекта антисоветским элементом. Характерно: расследованием еще не было установлено ни одного конкретного лица, которое можно обоснованно подозревать в контрреволюционном преступлении, а вывод о вредительстве носил официальный характер и был безапелляционным. Следует признать, что органы государственной безопасности выявляли факты умышленной порчи оборудования и уклонения от обязательного труда по мотивам личного интереса обвиняемых (чаще из-за непомерно тяжелых условий труда), но нередко квалифицировались эти факты как саботаж и вредительство. Будучи нацеленными на борьбу с контрреволюционными преступлениями, такие действия оценивались как вклад в повышение качества военной продукции. Дело в том, что существовавшая и в предвоенные годы проблема качества[314] значительно обострилась с форсированием темпов военного производства. Резкое увеличение количества продукции для фронта неизбежно вело к возрастанию брака. Высшее руководство страны это понимало и сознательно шло на такой шаг, так как требовалось восполнить боевые потери в кратчайшие сроки[315]. Известный конструктор артиллерийского вооружения В. Г. Грабин вспоминал о словах И. В. Сталина, сказанных по телефону 10 августа I941 г.: «Очень прошу Вас, сделайте все необходимое и дайте поскорее как можно больше пушек. Если для этого потребуется пойти на снижение качества, идите и на это»[316]. Услышанное ошеломило и поразило конструктора, привело его в замешательство: по предвоенному опыту ему было прекрасно известно, что даже за чисто профессиональную неудачу можно было попасть под обвинение во вредительстве согласно указу oт 10 июля 1940 г., который отменен не был. В военное время выпуск недоброкачественной продукции квалифицировался как вредительство.