Коллектив авторов – Стимпанк! (сборник) (страница 8)

– Я – свободный человек, – говорил он. – И я верю во что хочу.

Что ж, с этим не поспоришь.

За два года на моих глазах Джон Баркс вымахал из молокососа в пригожего молодого мужчину с мускулами, от которых молитвенные рубахи миссис Джексон трещали по швам. Его черные кудри блеском соперничали с воскресными ботинками. Бекки Тредкилл клялась и божилась, что он к ней посватается, – говорила, что видела это в своем смоляном видении. Еще с полдюжины девиц тут же заявили, что видели то же самое, так что высокопреподобному Джексону даже пришлось посвятить воскресную проповедь тому, что разбалтывать Божьи откровения – грех.

Но это мне Джон Баркс сказал: «Славное утречко, а?» – когда я шла по воду, и это меня он попросил помочь ему подучить Писание.

Это меня он расспрашивал о крещении в Святой Смоле, когда ему стукнуло шестнадцать.

Каждой весной Верующие Последних Дней топали пешком пять миль до Смоляной реки и разбивали на берегу палатки – ждать крестильного дня. Большинство из нас макали в тринадцать лет и после курса катехизиса. Тебя одевали в рубаху и клали под язык крошечный лепесток Мачка – чтобы утишить страх, замедлить дыхание и не дать буянить. Мачок разлетался по крови, и кости становились как камни, вшитые в подол кожи. Помню, как Ма уговаривала меня не пугаться; это просто как принять ванну, сказала она, только вода погуще обычного.

– Просто лежи тихонько, Адди, детка, – ворковала Ма, намазывая мне веки эвкалиптовым бальзамом, чтобы сберечь от смоляной слепоты. – Когда ты успокоишься, Единый Бог явит тебе видение, покажет твою судьбу в этой жизни.

– Да, мам.

– Но сначала ты встретишься с тьмой. Тебе захочется бороться с нею, но ты не поддавайся. Дай ей обнять тебя. И оглянуться не успеешь, как все уже будет позади. Обещай мне, что ты не будешь бороться.

– Обещаю.

– Вот хорошая девочка!

На катехизисе мы узнали, что если войдешь в Реку и восстанешь из нее, то родишься заново. Грех твой будет снят и останется позади, в густой черной смоле, отпечатком тела в грязи. Ну, то есть так они говорили. Но ведь никогда не знаешь, что вскипит внутри, пока ты будешь там, внизу. На целую долгую минуту над тобой сомкнется маслянистая тьма, отсекая живой мир, будто крышка гроба. Даже такой проклятый мир, как наш, все одно лучше, чем бремя ничто, под которым погребает тебя Смола. В реке нет ни времени, ни пространства. Верующие говорят, она дает тебе попробовать, что станет с бессмертной душой, если она не обратится к Единому Богу, не подготовится к Последним Дням. И вынырнув из реки, ты ощущаешь, как проклятие стекает с тела, словно сброшенная змеей кожа, и падаешь на колени, и возносишь хвалы Создателю за глоток этого раскаленного, пыльного воздуха. Река творит Верующих – так проповедовал высокопреподобный Джексон. А все потому, что никто не хочет провести вечность в подобном месте.

После всего этого священник впервые давал тебе хорошую дозу Мачка, чтобы скрепить договор с Единым Богом. Парад невиданных чудес проходил перед тобой, свидетельствуя о милости Его и доброте. Мастер Кроуфорд ворчал, что ни о чем он таком не свидетельствует, окромя желания простого люда быть облапошенным. Но никто его, естественно, не слушал.

Все это я выложила Джону Барксу за неделю до его крещения, пока мы прогуливались в саду.

– Говорят, когда впервые отведаешь Мака, по ногам у тебя пойдет колотье и язык занемеет, будто от снега, и под веками заблистают звезды. И перед внутренним взором на черном бархатном занавесе распустятся небывалые цветы, возвещая, что вот-вот начнется представление, кое уготовал для тебя Единый Бог, – сообщил мне Джон, едва не лопаясь от предвкушения.

– Что и говорить, Мачок – штука крутая, – заметила я.

– А ты ощутила истинное и неподложное присутствие Единого Бога, Адди?

– Типа того.

Мы стояли под деревом синей крапивы в полном цвету. Его стеклянистые колокольчики так и пульсировали вспышками крошечных молний. Воздух был острый на вкус. Далеко в небе посевные корабли пронзали багровое одеяло туч, пытаясь вызвать дождь. Рука Джона погладила мою, и я покраснела в цвет неба. Нам вообще-то полагалось стоять на почтительном расстоянии друг от друга, чтобы между нами при необходимости могла пройти Божья мама – ну, если ей вдруг взбредет такое в голову.

– Что же открыл тебе в реке Единый Господь, Аделаида Джонс? – Его рука погладила мне щеку. – Ты видела нас здесь, под древом?

Делиться видениями Верующим запрещено. Они предназначены для нас и ни для кого больше. Но я захотела рассказать Джону Барксу, что увидела в реке, захотела узнать, что он скажет, сможет ли разрешить мои сомнения. И тогда прямо там, среди жужжания и вспышек новорожденного света, я открыла ему все. Когда я закончила, он тихо и нежно поцеловал меня в лоб.

– Ни единому слову не верю, – молвил он. – Ни на секундочку.

– Но я это видела!

– Я думаю, Единый Бог оставляет некоторые вещи на решение нам. Он дает тебе откровение, а что с ним делать дальше – уже твой выбор. Я могу сказать, что надеюсь увидеть в реке, – улыбнулся он.

– И что же? – Я изо всех сил старалась не разреветься.

– Вот это, – прошептал он.

Начался дождь. Джон Баркс накрыл нас плащом и поцеловал меня снова – на этот раз в губы, и никакие часы, никакие шестеренки не сравнятся со сладостью этого поцелуя. Я даже поверила в то, что он сказал – что мы можем попробовать изменить свою судьбу, – и забыла испугаться.

– Да, – сказала я и поцеловала его в ответ.

Вот о чем я думала, пока мы с Дивными Девами собирали синюю крапиву и потом – извлекая из нее малюсенькие молнии и подсаживая их в Энигму. И пока я смотрела, как иголочки света устремляются, змеясь, к стеклянному фиалу с сывороткой, во мне шевельнулась какая-то новая надежда, и перед глазами встало видение мастера Кроуфорда – о посланнике, о мессии, который придет и освободит разум человеческий от пут времени. Может, это Дивным Девам суждено принести нам свободу? А ключом к двери станет Энигма? Мозг щекоткой заполонили мысли о полетах взад и вперед сквозь прошлое и будущее, и на сей раз я не спешила оттолкнуть их. Единственной слетевшей с уст молитвой теперь стало: «Ну, пожалуйста…» – а крошечные искры тем временем шныряли в механизме.

Вот синяя крапива добралась до флакона. Сыворотка забилась в своей клетке. Вторая стрелка на циферблате дрогнула. Я закричала, чтобы Девы немедленно шли сюда. Через мгновение они уже набились в мастерскую и, затаив дыхание, слушали, как Энигма тихонько жужжит новой жизнью.

– Девочки, кажется, у нас снова есть часоворот, – сказала Колин.

Дальше мне, по идее, нужно было срочно отправляться на рандеву с шефом.

В общем, я не пошла.

На следующий же день мы проверили Энигму на почтовом поезде. Это был коротенький состав местного сообщения, тихо пыхтевший через равнину, но для практики годился и он.

– Ну, поехали… – пробормотала Колин, и нервы у меня только что не зазвенели, натянутые, как на ворот.

Колин согнула руку и нацелила циферблат на поезд.

За мои недолгие шестнадцать лет со мной случилось несколько потрясений, и зрелище Энигмы в работе было одним из крутейших. Длинные плети света ринулись вперед и остановили поезд надежно, будто длань Единого Бога. Машинист за окошком казался восковой фигурой – насколько я могла судить, он вообще не двигался. Дивные Девы взошли на борт. Там не было ничего, кроме мешков с почтой, так что они ничего и не взяли, только чуть-чуть переодели машиниста – так, шутки ради. Вот бедняга удивится, обнаружив на себе кальсоны наизнанку и фуражку козырьком назад. Когда свет отпустил поезд и тот снова покатился вперед, лицо у парня было весьма озадаченное. Мы так гоготали, что я подумала, еще чего доброго шахтеры под горой услышат. Но отбойные молотки продолжали свой заунывный рев, им и дела до нас не было. Но и это еще не самое лучшее! А самое лучшее – то, что, пока я ковырялась в механизме, мне каким-то образом удалось растянуть время работы до цельных восьми минут. Я усовершенствовала Энигму! Я обставила само время!

Когда мы вернулись, на подоконнике мастерской, надувшись, сидел голубь. Я вынула у него из клюва свиточек и развернула. Шеф сообщал дату и место нового свидания и приказывал не манкировать обязанностями. Я швырнула бумажку в печурку и села за работу.

К тому времени, как мы взяли шестичасовой в следующую пятницу, время работы Энигмы увеличилось до десяти минут.

Высокопреподобный Джексон говорил, что между святым и грешником пролегает бритвенно-тонкая грань. В те долгие дни, что я провела с Дивными Девами, грабя поезда и все глубже проваливаясь в чары Энигмы, я не только пересекла ее, но и углубилась далеко в новые земли. Очень скоро я почти забыла две свои предыдущие жизни – с Верующим и с Пинкертонами. Теперь я была Дивной Девой, ничуть не хуже других, и, кажется, так было всегда. Сказать по правде, в моей жизни не случалось дней счастливее – с тех самых пор, когда я гуляла под крапивой с Джоном Барксом. Как будто у меня снова появилась семья, только без Ма, вздыхающей всякий раз, как ты забудешь перепеленать кого-то из младших, и без Па, снимающего ремень, чуть ему только почудится, что ты слишком остра на язык. Утром мы гоняли верхом по пыльным равнинам, распуская по ветру волосы, пока они не вставали копной, как алый мох. Мы старались перещеголять друг друга, хотя ежу было понятно, что Жозефина в этом деле лучшая. Но мы все равно ужасно веселились, соревнуясь, и главное, никто не цыкал зубом, что леди так себя не ведут. Фадва натаскивала меня в стрелковом деле, заставляя палить по жестянкам, и хотя никто не сомневался, что снайпер из меня аховый, я отлично справлялась – и под «отлично» я подразумеваю, что вполне могла сшибить банку, не пристрелив ближайшую лошадь. Жозефина научила меня обрабатывать раны камфарой, чтобы отвести заражение. Аманда любила подкрасться и напугать до уср… в общем, как следует напугать. После этого она валилась от хохота наземь и тыкала пальцем: «Святые небеса, ты бы видела сейчас свое лицо!» – и каталась, держась за бока, пока мы тоже не принимались ржать. По ночам мы играли в покер, ставя краденые брошки против грабленого золота. Проигрыш не значил для нас ничего – всегда найдется еще один поезд или дирижабль. Игра обычно шла до тех пор, пока не проигрывала Аманда – а обычно так и случалось: игрок из нее был никакой. Тогда она швыряла на стол карты и наставляла винительный перст на того, кто ее обчистил.