Коллектив авторов – Стимпанк! (сборник) (страница 67)
А вот что нам доподлинно известно, так это что Марк Фурий дожил до десяти лет без каких-либо злоключений, но и без малейшего признака гения. (Во всяком случае, в источниках нет на то никаких указаний.) Через четыре года после него мать Марка Фурия разрешилась девочкой, чье имя до нас не дошло, хотя упоминания о питаемой к ней братом любви поистине многочисленны. Нет оснований предполагать, что в доме что-то было не так: там царили мир и гармония, хотя за его стенами тираны то и дело захватывали Рим, и палаческий меч косил несметные толпы народу. Внутри же сих благословенных стен бушевали лишь такие бури, что смущают покой дитяти, но легко забываются взрослым мужчиной: мяч укатился под обеденную софу, и его никак не достать; крошка-сестра стащила сладкие фрукты с алтаря, а наказали его, Марка; или вот, скажем, докучные учителя. Впоследствии он утверждал, что уроки свои любил, особенно математику, ибо в ней были законы, которые его утешали, и аксиомы, в которые можно было просто верить – как в материнскую любовь к нему, воспринимаемую как незыблемая данность, или в отцовское милостивое властительство надо всем домом, приятное, справедливое и абсолютное.
Так вот, когда Марку Фурию минуло десять, в доме случился пожар. В те времена проводку к лучшим домам Эсквилия только-только подвели. Она висела на улице, на шестах, открытых и погоде, и природе с ее вредителями, так что провода часто искрили и служили причиной возгораний. В общем, однажды ночью Марк пробудился от того, что крыша в доме занялась, а кругом метались слуги, крича: «Воды! Воды!» Сезон стоял засушливый, так что в цистернах влаги было совсем мало, а в имплювии[22] – так и вовсе ни капли. Все домочадцы в панике носились по комнатам. Мальчик выбежал в атриум и мигом смекнул, что всем нужно немедленно покинуть здание, пока не обрушилась крыша. Он тут же схватил за руку мать и вытащил ее из дома на улицу.
На момент пожара великий Красс, вскоре обретший славу самого могущественного и самого алчного человека в Риме, находился еще только на стадии стяжательства. А одним из источников обогащения была так называемая помощь погорельцам в спасении имущества. Или, если называть вещи своими именами, шантаж и вымогательство.
Не успел дым пожарища взмыть над городом, как рабы Красса уже засекли его со своего наблюдательного поста. Специально для этого они торчали на вершине Палатинского холма, оглядывая горизонт в ожидании, не пошлют ли боги хозяину чем еще поживиться. Они затрубили в клаксоны, извещая своего господина о скорой добыче, и помчались к месту происшествия на своей таратайке, груженной канистрами с водой, шлангами и воронками.
Когда юный Марк с матерью выбежали на улицу, таратайка как раз затормозила на безопасном расстоянии, вся красная с виду, так как в ее полированной меди отражалось бушующее пламя. Отец мальчика гневно препирался со свежеприбывшим Крассом, набивавшим цену, за которую он согласится вступить в борьбу с огнем. За то, чтобы рабы открыли хотя бы первую канистру, оборотистый гражданин благословенного Рима требовал двести тысяч денариев.
Глядя, как горит его дом, а с ним и все накопленное за годы жизни добро, отец восклицал, что не может уплатить такую сумму, что она его уничтожит, что они зря теряют время в спорах. Красс в ответ дружелюбно сообщал, что это только начало и что каждая новая канистра воды, использованная для тушения пожара, встанет клиенту еще в сотню денариев.
Отец, своими глазами видевший, как плавятся восковые посмертные маски предков – драгоценнейшее из семейных достояний, и знавший, что все его книги и мебель уже наверняка превратились в уголья, ярился от этих наглых проволочек и кричал, что не даст и медяка сверх сотни тысяч денариев.
Красс вроде бы смягчился. Он подозвал раба с отчетностью. Дом у него за спиной трещал и охал и исторгал столбы искр. Пока все смотрели – Марк Фурий, родители, соседи, повыбегавшие из своих жилищ в страхе, что пламя может распространиться, Красс демонстративно углубился в бухгалтерию, водя стилом по списку расходов. Параллельно он вел приятную беседу о том, что не следует, наверное, держать пожарную документацию на восковых табличках («Немудро, да-с, немудро», – мило хихикал он), ведь стоит вынуть их рядом с местом происшествия, и, пожалуйста, бухгалтерия уже потекла. В общем, все послушно ждали, и наконец Красс улыбнулся и заявил, что не возьмет ни медяком меньше ста девяноста тысяч.
Кажется, именно в этот миг Марк понял, что сестры его с ними нет.
Слуги подняли крик, все бросились дознаваться и в итоге пришли к выводу, что младшая дочь семейства, возрастом шести лет, по всей вероятности, оказалась в ловушке на втором этаже женской половины. Когда остальные бежали, ее из дома никто не вынес. Упомянутый дом тем временем уже превратился в сплошную пещь огненную.
Отец ребенка взмолился Крассу, мать кинулась вдоль по улице, зовя на помощь. Красс стоял, скрестив на груди руки. Глубокомысленно почесав в затылке, он сказал, что по зрелом рассуждении двести пятьдесят тысяч денариев – более чем честная цена за тушение огня и спасение несчастного ребенка. Если его, конечно, еще не пожрало пламя.
Мать изрыгала проклятия, отец угрожал тут же, на месте, оскорбить его ударом.
– Но есть и другой выход, – сказал им с улыбкою Красс. – Мы все еще можем договориться. Я покупаю у вас дом за один денарий, а также землю, на которой он стоит, и все, что в нем есть. Если начать тушить сейчас, многое еще удастся спасти.
Издавая вопли ужаса, горя и гнева, какие едва ли могли изойти из человеческих уст, а разве что из звериных, отец с матерью бросились в горящее здание в надежде спасти свое дитя.
Красс в мегафон кричал рабам подождать.
Огонь между тем охватил уже всю крышу и перекинулся даже на деревья перистиля. Их пламенеющие купы виднелись над окружавшей его стеной, словно настало какое-то новое, катастрофическое время года, одетое в свою, невиданную листву и готовое принести чудовищные плоды.
Пока Марк смотрел, дом рухнул; крыша со всех четырех сторон обрушилась в атриум. Разрушения были поистине циклопичны. Стены опрокинулись, взметая ураган – огонь словно бы задался целью доказать, что сумеет пожрать самый воздух. Отец, и мать, и сестра Марка погибли.
– Дурак был твой отец, – сказал мальчику Красс, – что не принял моих условий. Что такое тысяча денариев – или десять тысяч, или хоть сотня – в сравнении с жизнью? В деньгах ли счастье?
Говоря так, он не без удовольствия наблюдал, как пожар вершит свой труд. И с еще большим удовольствием сделал хозяину соседнего дома, на который перекинулась пагуба, то же самое предложение, что и отцу Марка, добавив при этом, что цена промедления очень высока, как только что собственным примером засвидетельствовало семейство Фуриев. Сосед на условия быстро согласился – что, право, значит целая жизнь в долгах и рабстве, когда кругом такое творится? Красс отдал распоряжения рабам, те раскрутили шланги, и наконец потоки прохладной, сладостной воды хлынули на зрителей этой скорбной сцены и на место их обитания.
Прежде чем удалиться, Красс заметил, что мальчик все так же недвижно стоит перед руинами своего горящего дома. Говорят, что он подошел и сунул ему в руку серебряную монетку – один-единственный денарий, лукаво молвив:
– Сохрани это, дитя. Когда будешь смотреть на него, вспоминай отца. Пусть сей денарий послужит тебе уроком об истинной ценности денег.
И с этими словами он покинул сцену.
И это первое, что донесла до нас история о Марке Фурии Медуллине.
Можно представить себе его скорбь, хотя он никогда не сказал о ней ни слова. Овидий в своей поэме «Хитроумие» описывает, как мальчик идет по пустынным улицам Рима на рассвете, и некому его утешить.
Конечно, эта картинка —не более чем сентиментальная выдумка автора, проверить которую невозможно. Точно так же не стоит верить измышлениям Овидия о том, как позднее тем же утром мальчик взбежал по ступеням к дверям Крассова дома и в маленьком сердце его бушевало убийство. Юный Марк Фурий со всей силы заколотил в дверь, но привратник лишь посмеялся над малолетним смутьяном, а затем, видя, что тот и не думает отступать, выслал наружу раба с приказанием оттащить слабого ребенка от ворот и бросить в первый же попавшийся кювет.
Нам надлежит отправить подобные фантазии туда, куда им и дорога, пусть даже с ними за компанию отправятся романтично сверкающие из сточной канавы ярко-зеленые глаза, чей свирепый не по годам взор устремлен оттуда на домус[23] благородного Красса.
Поэт может изощряться сколько угодно, но историк вынужден ограничиться простой констатацией: поскольку родители и сестра Марка Фурия были очевидным образом мертвы, ему пришлось перейти под опеку младшей ветви семейства, торговавшей по случаю разнообразной техникой. Имя усыновившего его члена клана нам неизвестно, однако можно предположить, что вскоре после этого Марк Фурий поступил в Гильдию механиков, где и принял агномен[24] «Махинатор», то бишь «Инженер». Он прилежно осваивал это искусство и к возрасту двадцати одного года зарекомендовал себя одаренным изобретателем, изготовив шарнирные анкеры для солнечных батарей, установленных на общественных квинкверемах[25].