Коллектив авторов – Смысловая вертикаль жизни. Книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х (страница 47)
«Два канала телевидения и единичная фигура президента — вот что соединяет население»
Впервые:
В общем, да. Но при этом у нас есть политические партии, избранные президент, парламент и т. д.
Это всё вывески. Политика подразумевает наличие самостоятельных групп со своими программами, с возможностью вынести их в публичное поле, отстаивать свои интересы и цели, при этом апеллируя не только к своему интересу, а к более общему благу.
У нас же, по сути, существует только одна политика — политика власти. А уж выражается она разными средствами: символической политикой — работой в массмедиа, программами праздников, установкой памятников, национальными проектами и т. д. Есть политика закулисная, есть политика административная, выстраивающая систему кадров, их продвижения, замены и т. д. Существует один политический актор, как говорят социологи, это собственно группировка, которой сегодня принадлежит власть. Из кого персонально она состоит и как она устроена, разговор для политологов. Мне это не очень интересно.
Для пущей наглядности предлагаю обратиться к примеру Америки. Избран президент, он привел во власть свою группировку, которая принимает важные для мира решения, не особенно оглядываясь на раздающиеся протесты. Почему в Америке есть политика, а у нас нет?
Давайте начнем с самого верха. В Америке 11 сентября произошло катастрофическое событие, президент страны был на экране телевизоров через семь минут. Почему? Может быть, у него есть сотня соображений, но как политик он не может поступить иначе, потому что от этого зависит его судьба. Наше первое лицо после трагических событий может несколько дней не появляться на экранах, потом, выступая по третьему поводу, между прочим скажет что-то о том, что интересует всю страну. Он знает: ему ничего за это не будет. Иначе говоря, политика в строгом смысле слова — это подотчетность политиков другим политическим группам, избирателям, средствам массовой информации и т. д. В Америке вышел фильм Джорджа Клуни «Спокойной ночи и удачи», у нас снять подобный фильм даже в голову никому не придет, хотя все знают, как делаются дела. Я думаю, мало кто из людей пишущих и снимающих кино сомневается в важности этой проблемы, но никто не хочет взяться за это дело. В таком случае знаком отсутствия политики становится политический цинизм. Я не хочу сказать, что в Америке нет политических циников, но система в целом за несколько столетий выстроилась так, что политический цинизм, подкуп, политическое убийство, слив дезинформации имеют место, однако их значение не может быть решающим. Мы отсюда смотрим на Америку как на единое целое, внутри очевидно различие между штатами, у них разные законы, разное представление о достойном и недостойном, разные герои, а это очень полезно. Политику составляют действия самостоятельных групп, а если их нет или они существуют на уровне подвала, тогда нет и политики. Вернее, она превращается в каток, который всех выравнивает, а его водитель наблюдает за тем, чтобы никакое растение не пробилось сквозь уложенный асфальт.
Один американец убеждал меня, что, если бы в Нью-Йорке провели референдум по поводу учреждения прописки, большинство жителей эту идею поддержали бы, потому что пресловутое «понаехали тут» живет и побеждает и там. Если говорить о низовом уровне, чем американцы отличаются от нас?
В уборной и в постели люди мало чем отличаются друг от друга. Чем выше уровень, тем в большей мере их поведение зависит а) от них самих и б) от того, кого они вынуждены принимать в расчет. Живешь один в квартире — хоть без трусов ходи, но если присутствует второй-третий, с ними надо считаться. Уровень не доктринальной, а низовой, бытовой ксенофобии (все эти «понаехали», «человеческого языка не понимают» и т. д.) более или менее одинаков в схожих ситуациях. Важно, что над низовым уровнем надстроено и с чем простые люди — хочешь не хочешь — вынуждены считаться. Школ и университетов, где учатся одни только белые европейцы или американцы, давно уже нет. В основе западной культуры лежит идея разнообразия, множественности, которая и придает динамику. С одной стороны, именно эта идея стимулирует этническую и культурную множественность. С другой стороны, это разнообразие вынужденное, потому что целый ряд социальных мест уже не хотят занимать коренные жители, поэтому туда подтягивается всякий другой народ. В первом поколении человек будет мыть посуду в ресторане, но следующее поколение будет получать образование и бороться за место под солнцем, опережая многих, потому что ему нужно зарабатывать социальный капитал. Если у нас есть будущее, то оно именно такое. Надо к нему привыкать уже сейчас.
Обнаружилось, что нам нужно не только выяснять, что есть политика, необходимо наведение порядка в категориальном аппарате практически во всех отраслях гуманитарного знания. Из-за отсутствия этого порядка у нас легко бросаются терминами «фашизм», «национализм» и т. д.
Конечно, надо стараться в разговорах быть более строгим. Фашизм — это тип политического режима. Какое-то одно событие, каким бы страшным оно ни было, не может свидетельствовать о природе, конструкции, ведущих частях и программе того или иного политического режима. Из истории XX века известно, что характеризует такого рода режимы: единение партии и государства, монополия на насилие, монополия на информацию (цензура), жесткий контроль над образованием, социальным продвижением, подбором кадров и т. д. Когда говорят о фашизации общества, имеют в виду комплекс превосходства — будь то расового, будь то идеологического. Этот комплекс обернут своей агрессивной стороной против любых других.
То, с чем мы имеем дело сегодня в России, в строгом смысле слова не есть фашизм, за исключением узких группировок, которые впрямую стилизуют свое поведение под фашистское. С другой стороны, мы сегодня не имеем дела и с тем, что строго можно определить как национализм. У нас точно нет национализма конструктивного, того национализма, на котором взошли в Европе национальные государства на протяжении XIX века. Сейчас национальное государство как конструкция трещит по швам. Например, что делать в Германии, где уже 20 % населения — не немцы? Немцы привыкли жить с ощущением, что Германия — это страна немцев: так устроена их конституция, их самопонимание, культура и т. д. Более того, сегодня в развитых странах почти что не приходится говорить о национальных культурах. Скажем, в Германии сосуществуют литературы на нескольких языках. Утверждать, что они не немецкие, язык не повернется, хотя в строгом смысле они — не немецкие. Есть писатели, которые существуют на двух или даже трех языках, сами себя переводя. Похожая история во Франции, в Англии, уж не говорю о США.
Нынешняя Российская Федерация на уровне официальной идеологии приняла наследство Советского Союза. А Советский Союз был образованием наднациональным. Все зависит от того, какие формы примет эта наднациональность. Пока что — вслед за советской — она принимает формы державные или симулирует их. У Юргена Хабермаса есть термин «постнациональная констелляция». Что сегодня может связывать немцев, которые на одну пятую уже не немцы, а половина нынешнего населения выросла в условиях «другой Германии»? О каких национальных проявлениях здесь можно говорить? Мы явно живем под созвездием постнационального, а это значит привязанность не к истории, земле и крови, а к политическим или религиозным институтам и т. д.
В России сейчас нет конструктивного национализма, поскольку нет ни национального подъема, ни задач национального строительства. Нет у нас и фашизма. Я говорю о них как о явлениях массовых, явлениях, характеризующих социальные группы, которые находятся на подъеме. С одной стороны, в России существует огромная бытовая ксенофобия, а с другой — попытки некоторых политиков использовать ксенофобные настроения, налепив на них наклейку национальных чувств и национального самоопределения. Национализм в России, во-первых, очень запоздалый, эта проблематика была пройдена в 1870–1880-е годы, во-вторых, номенклатурно-бюрократический. Определенные фракции бюрократии, которые ощущают себя недостаточно сильными, начинают нажимать на национальную тему. Они не имеют других идей и символов общего, поэтому реанимируется (симулируется) архаическая идея национальной принадлежности — к крови, земле, общему прошлому. Опять же пример Германии: о каком общем прошлом там может идти речь, если на протяжении последнего столетия прошлое Германии — явление, раскалывавшее страну по самым разным основаниям? Поэтому там идет такая мощная работа по освоению прошлого, его просветлению. В России в последние двадцать лет ничего подобного нет.