Коллектив авторов – Смысловая вертикаль жизни. Книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х (страница 109)
Плюс — все-таки существовала какая-то массовая литература, которую мы тоже так или иначе потребляли. Прежде всего — детективы. Они печатались очень мало, в основном в журналах, причем не центральных, а периферийных — то в Воронеже, то где-нибудь в Казахстане, то в Киргизии… В журнале «Байкал» и немного в сборничках, которые издавали «Молодая гвардия» и «Мир». Такую легкую массовую литературу, прежде всего зарубежную — не отечественных «милицейских» авторов, — мы тоже читали. В основном это был классический детектив ХХ века. Плюс более или менее современные авторы, 1950–1960-х условно годов.
Вот такая многослойная картинка тогда существовала, но — важна еще одна оговорка: я могу говорить на этот момент лишь о ситуации в Москве. Разумеется, в России большой было, думаю, во многом по-другому, хотя, наверное, в основном рисунке было примерно то же, только пропорции были другими. Возможно, меньше было религиозного самиздата и политического тамиздата, а чуть больше массовой литературы плюс всех этих самоучителей: как похудеть, как стать здоровым, как добиться сексуального удовлетворения и т. д.
Поскольку «мой» круг сложился поздно (когда мне было уже немножко за тридцать), то такого момента «группового конформизма», обязательного следования тому, что «принято» в какой-то группе, у меня фактически не было. Я поздно прочитал, скажем, Трифонова, очень хорошую прозу, — уже сложившимся читателем.
«Обязательные к прочтению» книги или журнальные вещи были, конечно же, связаны с попыткой раздвинуть границы допустимого, ввести какое-то представление о человеке, о его достоинстве, о свободе, а соответственно об истории ХХ века, и мировой, и отечественной, о тех ее сторонах, которые замалчивались или вычеркивались полностью. (Опять-таки, говоря о таких книгах и публикациях, имею в виду Москву и круг людей с высшим образованием, занимавшихся более или менее гуманитарными делами.)
Если брать поэзию и молодежную прозу — это был журнал «Юность». Серьезная очеркистская и отчасти историческая проза читалась, как правило, в «Новом мире». Вот два направления, которые чтение, условно говоря, интеллигенции (никогда себя с ней не отождествлял, но, видимо, был к ней близок по роду занятий и каким-то знакомствам) определяли.
На очень короткое время (в конце 1950-х — начале 1960-х) тон задавала городская молодежная проза, во многом рассчитанная на молодого читателя, но не только.
Была так называемая лейтенантская проза, тоже в самом конце 1950-х — первой половине 1960-х. Потом ситуация стала меняться. Бондарев пошел в другую сторону. Стали уже ставиться препоны публикациям этой прозы — скажем, Василю Быкову ставились палки в колеса. Но это было очень значимое направление.
Наконец, совсем уже во второй половине 1960-х — ближе к 1970-м была деревенская проза. Конечно, Астафьев прежде всего. Ранний Белов. Ну и совсем-совсем немного Распутин, поскольку он был более поздний, более молодой среди них.
Это были основные линии, направления.
В поэзии был Серебряный век (для меня это в первую очередь Блок и Анненский), затем — обэриуты, Пастернак, Цветаева, Мандельштам, меньше — Ахматова, а далее — те одинокие люди, которые даже без своего желания, так уж получилось, соединяли Серебряный век с нынешним днем: Тарковский, Мария Петровых, Липкин…
Из новой поэзии был — фактически почти в единственном числе — Бродский. Поскольку я не слишком сильно был до определенного времени погружен в андеграундную словесность и вообще к андеграунду себя опять-таки не причислял, то для меня, скажем, ленинградская неподцензурная поэзия, которая была очень многообразна, доходила главным образом в виде Бродского. Ну и какие-то совсем редкие вещи, два-три-пять стихотворений Елены Шварц, Виктора Кривулина…
Попозже, где-то уже к 1970-м годам и в первой половине 1970-х, были самиздатские стихи Ольги Седаковой, ее устные чтения.
Вот, собственно, то немногое из стихотворного андеграунда, что до меня доходило. Очень важна была зарубежная словесность, но в оригиналах она была малодоступна, а переводы цензурировались беспощадно. Хотя кое-что, в том числе через журнал «Иностранная литература», все же доходило. Повторяю, это моя личная история: я был исключительно одинок, замкнут и некоммуникабелен. А потому был человеком припозднившимся — и в социальном, и в культурном плане.
Поскольку, как уже говорил, я действительно не причислял себя к интеллигенции и не стремился с нею слиться, то вот эта интеллигентская сосредоточенность на толстожурнальной прозе, поэзии, очеркистике мне была не очень близка. Скорее, это относилось уже ко второй половине — концу 1970-х, когда я так или иначе стал входить в круг Левады, для которого эти вещи были значимы — очень выборочно, конечно, но тем не менее.
Если брать конец 1950-х и, условно говоря, первую половину 1960-х, то это, конечно, журнал «Юность», который выписывали мои родители, неизвестно зачем. Какая-никакая поэзия через этот журнал до меня доходила. Все это было мне не сильно близко, но, открывая номер, я все-таки смотрел: вот Мартынов, вот Чухонцев… Конечно, это была допущенная поэзия, измельченная и просеянная, но совокупность каких-то общих нот доходила и в определенной степени была значимой. Однако гораздо более значимым было то, что делали мои сверстники, даже если они не были выдающимися поэтами. Присматривался я в основном к ним и к тем чуть более старшим сверстникам, которые уже попали к тому времени в самиздат и тамиздат.
Из толстых журналов я бы выделил «Новый мир», если говорить всерьез. Все остальное — эпизодами: скажем, «Север» опубликовал замечательную вещь Белова — «Привычное дело», а «Байкал» — одну часть «Улитки на склоне» Стругацких… Настолько одиночные прорывы, что постоянного интереса к этому типу журналов и к такого рода литературе у меня не было. Точечные события были важнее, чем слежение за журнальным потоком литературы.
Ситуация с библиотеками была совершенно иной в сравнении с нынешним днем. В известном смысле — выхода не было, ничего другого большинству тогдашних читателей не оставалось, кроме как идти за интересующими их книгами в библиотеки.
Практически нет. Я попал в спецхран около 1980 года, когда мы начали нашим маленьким коллективом в научно-исследовательском отделе Библиотеки Ленина работать над библиографией по социологии литературы. Под это дело наша руководительница Валерия Дмитриевна Стельмах, замечательный человек, помогла нам оформить спецхран во все крупнейшие московские библиотеки — в Иностранку, Ленинку, библиотеку ИНИОНа, а потом мы даже были в командировке в Салтыковке (СПб), где тоже могли работать в спецхране.
До этого времени найти в библиотеке что-то неразрешенное… Ну, могли быть исключительные случаи: скажем, в своей школьной библиотеке, в старших классах, я с удивлением обнаружил книгу о Гоголе Андрея Белого, начала 1930-х, когда еще чуть-чуть было можно, но уже почти ничего становилось нельзя. Почему эта книга оказалась в школьной библиотеке — загадка.
Такие чудеса могли быть. Что-то, например, совершенно случайно, в старших классах школы досталось, если не ошибаюсь, через учительницу моей будущей жены и твоей матушки — Галину Михайловну Полонскую, которой я, кстати, обязан и первым знакомством с будущими смогистами (Володей Батшевым, а уже через него — с Губановым, Сергеем Морозовым и другими). От нее ко мне пришла знаменитая антология русской поэзии ХХ века до середины 1920-х годов Ежова и Шамурина — замечательное собрание, переизданное потом, по-моему, в перестроечные годы (переиздание, впрочем, уже не произвело того впечатления, которое производила огромная подборка Гумилева, Мандельштама и других в ситуации закрытой системы). Помню также маленькую книжечку Пастернака годов 1940-х, доставшуюся мне через нашу с твоей мамой соученицу Ларису Савельеву, теперь известную переводчицу югославской литературы, по-моему, из ее домашней библиотеки. Позднее, уже на филфаке МГУ, от Виктора Ерофеева, с которым мы вместе учились, мне на несколько дней досталось набоковское «Приглашение на казнь».
У нас дома таких книг, конечно, не было, пока я сам уже не начал собирать библиотеку — тогда кое-что все-таки можно было купить в букинистических магазинах: скажем, поэзию Владимира Соловьева или русскую философию конца XIX — начала ХХ века. Из более новых изданий — собрание сочинений Блока, том Анненского или, позднее, Заболоцкого в «Библиотеке поэта». Значимые покупки, безусловно, но их было так мало, причем это «мало» было общим для всех, кто так или иначе что-нибудь отклоняющееся от линии читал. Бедняцкое, конечно, существование, нищенский паек, но мы очень ценили эти микродозы.