Коллектив авторов – Смысловая вертикаль жизни. Книга интервью о российской политике и культуре 1990–2000-х (страница 102)

Видишь ли, создание системы шло параллельно всему остальному. Это возлагалось на Бориса Андреевича Грушина, у которого уже был опыт и наработки, а начиная с 1960-х годов — и концепции создания службы изучения общественного мнения. Он пытался это делать при «Комсомольской правде» и некоторое время делал. У него были люди, занимающиеся методикой и техникой опросов, был опыт их проведения, в частности в свое время известный проект «47 пятниц». Он смог таких людей привлечь по своим дружеским и профессиональным связям. А Татьяна Ивановна Заславская брала на себя в большей мере отношения с внешним миром и формирование внутренней исследовательской политики.

В принципе идея мониторинга только еще возникала, под ней не было организационной базы. Собственно, мониторинг начался уже в 1990-е годы, когда мы получили по гранту деньги от фонда «Культурная инициатива», была разработана программа мониторинговых опросов, начал выходить опирающийся на данные этих опросов регулярный бюллетень мониторинга. Сначала наш журнал, который называется теперь «Вестник общественного мнения», вообще не был журналом — скорее бюллетень определенного типа исследования.

То есть там статей не было?

Статьи были, но они готовились по результатам мониторинга. Сам мониторинг можно представить как поезд из нескольких вагонов. В бюллетене мы разобрали эти вагончики. Каждый автор взял на себя какой-то один вагончик и описывал те данные, которые были получены по этой части: настроения людей, экономическое поведение, отношение к власти, доверие к Горбачеву и т. д. Сначала мы их думали чаще выпускать — в первый год выпустили то ли восемь, то ли девять номеров, — а дальше перешли на шестикратный выпуск.

Тогда существовала огромная жадность до этих цифр. Ведь до этого был вакуум, который вы начали заполнять. А людей и организаций, которым интересно было, что же, собственно, происходит, в это время было много?

Наверху были заинтересованы, хотя ревниво относились к этим данным. Свой интерес был у ВЦСПС, который все время присоединялся к попыткам очень жесткого номенклатурного давления: происходили всяческие наскоки и наезды на Заславскую и Грушина. Делались попытки подорвать значение наших исследований и даже «зарыть» весь этот проект. Потому что там, наверху, уже шла борьба по своим причинам и поводам, а мы оказались одной из карт в этой борьбе. Естественно, нам это положение не нравилось. Мы старались переходить на самостоятельное существование, что и стало складываться в 1990-е годы: примерно с 1992-го по 1993 год, когда мониторинг встал на ноги, когда для его проведения появились регулярные деньги, мы стали проводить большие исследования, в том числе с зарубежными участниками. Под них тоже давались деньги, на которые мы могли существовать. Вклад государства в наше существование становился все меньше и меньше, пока фактически мы не стали жить на вольных хлебах, хотя долгое время (до 2003–2004 годов) числились государственной организацией.

Если говорить, с какой стороны был действительно очень большой запрос, то это со стороны средств массовой информации — газет, радио. Просто огромный!

Неожиданно и вы сами проснулись знаменитыми. До этого вы были известны в очень узких кругах, а тут ваша известность стала гораздо шире.

Да, что-то в этом роде. По крайней мере, у людей моего поколения, у моих коллег, вместе с которыми я пришел сюда, не было никакого опыта существования в публичном поле. Мы в тонких журналах, в газетах, тем более в толстых литературно-художественных журналах, на телевидении, на радио никогда не выступали, поэтому опыт конца 1980-х и начала 1990-х годов в этом смысле был чрезвычайно опьяняющим и давал жуткий эйфорический подъем. Кто-то скептически к этому относился и только со временем вошел в это дело, кто-то сразу кинулся с головой во все это хозяйство, но включенность была очень сильная. У меня, по крайней мере, точно. Да, вероятно, у всех остальных тоже — было лишь некоторое различие в градусах этого кипения.

Желание включиться во все это: в исследования, в ответы на запрос со стороны самых разных инстанций, организаций, людей — это нам казалось чрезвычайно важным. Особенно важным казалось то, что мы не работаем на кого-то одного, а принимаем во внимание постоянно увеличивающееся разнообразие. Как потом оказалось, этот эффект рождения общества на наших глазах был довольно кратковременным и почти что «беспоследственным». Мы видели разнообразие этого вдруг возникающего общества: различные группы, различные журналы, типы объединений, радиостанции и телепрограммы, фигуры ведущих. Публичные фигуры рождались прямо на глазах. Это все менялось каждую неделю и каждый месяц: герои, тема «человека дня», тема «героя месяца», «героя года» и т. д.

А сколько этих героев исчезло. И порой как быстро это происходило.

Да, потом стало видно, что колесо фортуны не только поднимает, но и выбрасывает.

Но это уже не на первом этапе, о котором ты сейчас говоришь.

Да, не на первом этапе, но где-то к началу 1990-х это стало уже заметным. А середина 1990-х — это уже была отчасти другая эпоха. Эпоха Горбачева — это был один кусок жизни, который внутри себя был структурирован. Там были разные периоды, в том числе и тот, когда он и сам еще не знал, на что он пойдет и на что решится. Потом, когда все-таки определился круг соратников, и тех, кто противостоит, и тех, кто находится в стороне, тогда стали складываться какие-то механизмы воздействия: и на соратников, и на противников, и на массу. Механизмы самые разные, типа съезда или средств массовой информации, которые начали получать необыкновенное, совершенно новое для себя значение. Они действительно стали играть роль во взаимодействии разных слоев общества, разных этажей управления, разных ведомств и т. д.

Ты вспомни, какую роль СМИ тогда играли, какой феноменальный интерес они тогда вызывали.

Конечно. Мы задавали вопросы и получали статистически значимые ответы о журналах года, о лучших публикациях года, о лучших передачах телевидения. Сейчас этот вопрос задавать бессмысленно, потому что практически нет таких передач и уж тем более нет таких газет и журналов.

И не только передач, сейчас даже ведущих таких нет, их имена забыли. А тогда было время имен.

В самом общем смысле это было время рождения чего-то похожего на общество, по крайней мере дававшего надежду на то, что общество может возникнуть. Не просто бюрократия, не просто номенклатура, не просто служащие, не просто интеллигенция, но общество.

И вы в такое время оказались в центре ситуации — это фантастическая удача.

Да, это действительно так. Фантастическая удача для всех, для меня лично, для моих коллег, для всего нашего предприятия. Многое из того, что мы тогда набрали, накопили, какие отношения между собой выработали, продолжало дальше работать на протяжении всех, теперь уже более чем двадцати, лет. Фактически у нас бóльшую часть дирекции сейчас составляют люди из первоначального набора.

В «Современнике» это называется «отцы-основатели».

Да, притом что «отцы» разные и довольно разного возраста. Эта была большая работа, конечно, но я не бросал литературы и своей переводной работы.

Боря, а как тебе это удавалось? Ведь эмоциональная вовлеченность в эту деятельность была необычайно мощная. Как удавалось сохранить кусочек души и сил для того, чтобы еще и переводить?

Сначала мы думали, что будем приходить два раза в неделю, чтобы посовещаться между собой. Не то чтобы мы как-то там сачковали. Мы работали, особенно с того времени, как служебные компьютеры появились, а потом и наши первые домашние компьютеры. Но потом, конечно, втянулись очень сильно, причем произошло это очень быстро — уже в конце 1988-го — начале 1989-го мы провели первый опрос. Еще осенью 1988-го мы провели опрос об отношении людей к подписке на прессу — тогда была номенклатурная попытка прикрыть подписку под предлогом «нет бумаги», «не выдерживают типографские мощности» и т. д.

Мощности тогда, наверное, действительно трещали, потому что тиражи изданий были запредельные.

Время показало, что возможность была, но была охота сделать маневр «немножко назад», а то слишком сильно раскричались. И мы провели исследование, передали наверх эти данные. И удалось остановить процесс ограничения доступности информации, очень значимой на тот момент. А зимой 1989-го мы провели первый опрос по программе «Новый год»: итоги года, виды на следующий год, люди года, проблемы года, передача года, книга года и т. д. На основе этого в издательстве «Прогресс» мы издали в 1990 году книжку «Есть мнение!». Мы всё больше и больше втягивались в это дело, не говоря о том, что мои коллеги тоже, но я как-то уж очень сильно, кинулись в эту газетную бучу. Было время, когда по три-четыре раза в неделю шли заметки в московских, российских, союзных газетах, в самых разных — от «Труда» до «Курантов». Их же было очень много, и всем нужна была информация. Запрос на информацию такого рода был очень большой, а кроме нас, тогда мало кто мог это сделать. Но я никогда не чувствовал (может быть, немножко сейчас, с годами) противоречия между тем, что я делал как социолог, и тем, что я делал за письменным столом как литератор и переводчик. И в ту пору тоже.