Коллектив авторов – Право на пиво (страница 8)
Андрей Максименко, Юлия Сандлер
ЗАПИСКИ РЕРИХОВСКОГО КОЛЛЕДЖА
Между делом пей пиво — Ты Знаешь, Какое.
— Ой, что-то мне нехорошо, — сказал студент Озипринш мне и фикусу и рухнул мимо койки.
Фикусу — хоть бы что, он дерево. А я живой человек. И когда пять минут пополуночи беспутный сосед вваливается, пугая ручных мышей и давя тщательно собранный за полсеместра костяк
«Нехорошо ему! Пить надо больше… ключевой водицы, да поменьше над собой экспериментировать. А то ведь третьего дня вздумал нюхать клей ради мультиков, раздобыл обойный, в порошке, все ноздри склеил, еле отчухали…»
И поднялся я, шепча про себя мантру безмятежности, и поддернул ночную сорочку, чтобы этот гусь ее не обделал случайно, и сложил пальцы в позиции усиления физических действий…
А оно не работает!
«Что такое, я же не приготовишка какой… сколько раз его поднимал, с деревьев стаскивал, один раз из дымохода вынул. Пальцы же сами знают, а ну — еще раз!»
Ничегошеньки. Нуллюс фигиус.
«Свет зажечь… да что ж такое, в самом деле! И света нет! Абендаббот!.. А у Самадхи Бра, что напротив — горит. И у Мишеля Папагаструса, и у Ньяньки. Может, кто провод откусил, есть у нас такие любители, у кого кровь голубая и меди не хватает… Ладно, пропадай мана!»
И тут только я соображать стал, когда вместо яркой сферы — огня замерцало надо мною бледненькое зелененькое облачко — это не света нет, это энергии не хватает… Кто-то всю вытянул на себя. «Да неужто Ози? Вряд ли, ведь он пьян, а от пьяных сила отлетает…»
Нагнулся поближе — что за притча? Не то что алкоголем — вообще ничем сосед мой не дышит, и лицом зелен, и с холодного указательного пальца на левой руке черная в потемках кровь — кап-кап-кап…
Правильный выход в таких случаях, конечно, один: дежурного мистика звать. Но это еще как выйдет — если мистик с понятием, то ректору не доложит, только епитимьей Ози отделается… А если преданный — то все, собирай вещи, и не одного Ози из колледжа попрут, но и меня, и даже соседей могут — за молчаливое пособничество. Бывали такие случаи.
Поэтому я оставил Ози — ничего ему не сделается за две минуты, — выскользнул в коридор и сотворил пароль опроса. Отклик пришел: «Лусиада», хуже некуда — это падре Карраско отзыв, а уж он преданный донельзя. Вернулся в келью — а там Озипринш во весь рост на полу прозябает, без памяти и духа. «Как же это его угораздило?.. Ой, нет, это потом, а пока что…» А пока не оставалось мне ничего другого, как вызвать надежного человека, из своих, и к тому же родственника — Пепе Гаруту.
Не скажу, что с легким сердцем я Пепе заклинал: какая уж легкость, тут не проведал бы кто! И к тому же, был Пепе на шесть лет меня старше, обретался во втором круге познания, у него одних только официальных сильф три было, а скольких он еще потихоньку привечал и приручал! Характер имел тяжелый, язвительный. Побаивался я его. Когда еще сам таким стану!
Тихонько стукнуло в окно. Я быстро поднял створку. Пепе крылатой тенью маячил снаружи. От него пахло быстрой водой и альбанским куревом.
— Ну, чего тебе, малыш? — свистящим шепотом спросил Гарута. — Там сильфа Лида, ты о-очень некстати.
— Пепе, извини… Светом клянусь, это не я, но Озька там чего-то учудил, я сам не справлюсь.
Пепе скорчил гримасу, плюнул в луну и взмахнул шелковистой перепонкою крыла, показав мне глянцевые пятки. Мол, дурак ты, Гай Ворон! Стану я твоими дружками…
И повис вниз головою, зацепившись за бутовую кладку. Принюхался, качнулся — и вот уже внутри, крылья свернул, наклонился над Ози.
— Лида подождет, — сказал сурово, — где же ты, малыш, так вляпался?
— Я хотел — как лучше, — приглушенно ныл бедолага Озипринш. — Я же не виноват, что как всегда…
Он лежал в койке, отпоенный пятничной росой с чистотелом, палец был перевязан, заговор на руку положен и все как будто прибрано, но Пепе не торопился уходить. Подогнув ногу, сидел на подоконнике, играл кончиком крыла, расспрашивал, что и как?
— А что же? Когда ничего не выходит толком, — бубнил Ози. — Ну, да ректору я ни за что не признаюсь. Скажу: жабу резал в лабораториуме, поранился.
— От жаб только бородавки бывают, — безжалостно заметил Пепе. — А у тебя, между прочим, еще два пятна появились.
— Где? — охнул Ози. — Гаюша, где пятна, где?
— На руки посмотри, — отвечал я с дрожью в голосе. Ибо, хоть и приведенный в чувство, Ози был, во-первых, слаб, как амеба. А во-вторых, у него на руках и на мокром от пота лбу все отчетливее проступали коричневатые пятна. И кожа словно блекла и истончалась на глазах.
— Ой, горе мне, — Ози закрыл глаза. — Ой, умру я!
— Может быть, — отвечал язвительно Гарута. — Если будешь отмалчиваться — то наверняка. Учти, до рассвета недолго. А там что?
— Больным скажусь, — шелестел Ози.
— Прокаженным, — не вполне внятно съехидничал Пепе, ловя на лету ртом тоненькую самокрутку и прикуривая от пальца.
Ози зажмурился, да и мне вчуже стало жутко.
— Короче, парень, — Гарута чуть подался от края оконной пропасти. На коленях у него лежал толстый учебник. — Ты не щурься. Прищуриться всегда успеешь. Отсюда читал?
Ози приоткрыл один страдальческий, со слезою, глаз и покосился на строки. Кивнул, всхлипнул.
— Тэкс… «Шьяхт падрейха фо шьяхт…». Уксус был яблочный?
— Я… яблочный. Ароматизированный.
— Девять свечей?
— От тортика, они же маленькие…
— Ну, про мумиё и спрашивать нечего…
— В аптеке купил, сказал: насморк у меня хронический…
— Замкнутое пространство…
— В чулане я…
— Ну, понятное дело… Вот что, ребенок, в твоем возрасте в чулане обычно другими делами занимаются. На самый страшный случай пытаются дух Нефертити вызвать. А ты кого умудрился накликать?
Ози только постанывал от ужаса.
— Запомни, Гай, и никогда так не делай, — Пепе отшвырнул книгу в угол, и она там истаяла паром. — Этот болван где-то раздобыл учебник магистерских практик и вызвал, представь себе, Темпорофагию.
Я с виноватым видом вздернул плечами. Имя духа ни о чем мне не говорило.
«Вот Озька жук, а с виду двоечник…»
— Ты бы еще Вирго Горгониа призвал. Чтобы уж совсем… чтобы тебя от пола пневматическим молотом отковыривали.
— Дойдет и до Вирго, — отчаянно прошептал Озька, — если я… дальше так…
— Если ты дальше так, то можешь сейчас прямо и начинать. Думаю, к вечеру тебе будет лет шестьдесят… адо субботнего дня можешь и не дотянуть. Горды, долгожители в роду были?
Ози отрицательно помотал головой. По-утреннему посветлел воздух, и то, что казалось мне на его унылой мордочке тенями, было на самом деле пробившейся за несколько часов — и уже седеющей — бородою.
Гарута посмотрел на Озьку, на меня и вдруг решительно спрыгнул с подоконника. Приблизился к болящему, покачал головой — я и моргнуть не успел, как Пепе взял с полки кухонный нож и одним-движением отворил себе кровь на запястье.
— Ну, недоросль, — сказал почти брезгливо, — пей давай. — Ози только головой помотал. Пепина кровь, чуть голубоватая в рассветных зорях, капала на одеяло и с шипением впитывалась в ткань.
— Ты не мекай, а пей. Сколько сможешь. Не переливание же тебе устраивать!
Озипринш охнул, когда Пепе прижал руку к бородатой его физиономии — ужас, а делать нечего! Я с восхищением смотрел на родственника: «Вот это да! Собственной крови ради какого-то дурачка не пожалел!»
Ози, наконец, отпал от живительной руки старшего, облизнулся, затих совсем. Гарута почмокал на разрезе, сплюнул за окно, затянул рану небрежным движением брови.
— Так, младенцы. До вечера выкручивайтесь сами, как сможете, а я займусь поисками. Темпорофагия своего, конечно, просто так не отдаст, но пару лишних деньков мы малому выгадали. Должен быть и обратный ход. Ну, я пошел, а то уже совсем светло, сейчас Карраско смену сдавать будет. Не хватало еще, чтобы он решил, что я по пацанячьим спальням шастаю!
Он выскользнул в амбразуру и был таков.
Я проводил его полет взглядом, вздохнул — эх, талант, что и говорить! — и обернулся к Озиприншу. Приятель мой, бледный, волосатый, в зернах старческих веснушек глядел на меня с тоскою:
— Я же ничего неправильно не сделал, я только не совладал, ну… Взрослым хотел быть, понимаешь, не старым, а взрослым…
В оставшиеся до побудки полчаса я решил, что Ози придется пойти на занятия, хоть бы и в таком несуразном виде. Больным представиться было никак нельзя — в медчасти природу недуга распознают даже и без обследования. Нужна была, соответственно, мирская легенда для внезапной старости, и я придумал все в пять минут. Благо, в Весеннем Театре собирались ставить «Записки сумасшедшего» силами воспитанников. Поэтому всем любопытствующим, от дежурного мистика до самого ректора, а также однокашникам, старшекурсникам и приготовишкам Ози должен был отвечать одно: хочу роль старика-почтмейстера получить. В образ вхожу, грим подыскиваю. Сработало на все сто: на большой перемене сам преподаватель свободных искусств магистр Титан Оглоблишвили пришел взглянуть на ревматически сгорбленного, бородатого, состаренного Ози и, одобрительно погудев под римский нос, что-то записал в своей книжке для заметок.
К сожалению, кровь Пепе Гаруты оказалась не такой крепкой, как я воображал и как считал сам Пепе. Под вечер Ози сильно сдал. У него ныли колени, кружилась голова и слезились глаза. Сердце то бухало молотом, то замирало. Разбитого и упавшего духом, привел я его в нашу келью и уложил в постель, не имея решимости даже мысленно перекинуться с Пепе словечком. Молодость отчаянно боролась в Озькином теле со старостью, и я со страхом наблюдал, как кожа то разглаживается на его руках, то снова сминается пергаментными складками, как по нелепым усам и длинной теперь бороде пробегают волны перца с солью. Линия пегих волос на лбу отодвигалась к затылку со скоростью примерно минутной стрелки — не быстро, но видимо.