Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 89)

Наряду с этими стяжателями на глазах толпы проделывалось и многое другое. Достаточно сказать, что в конце концов среди ишанов появились даже и такие (в одном из городов Ферганы), которые сделали своей профессией не имеющее ничего общего с основами суфизма отчитывание неплодных женщин, из которых ни одна сколько-нибудь приглядная не уходила от такого ишана, не изменив своему мужу.

Народ все это частью видел, а частью знал; а потому постепенно, параллельно падению достоинства и нравственности большинства ишанов, падали доверие и уважение народной массы к значительной части этих по-своему либеральных наставников и руководителей народа в сфере интимнейших уголков его духовно-нравственной жизни, руководителей, предшественники которых в свое время были вернейшим прибежищем для всего того люда, которого душили вериги, налагавшиеся на него книжниками-ортодоксами, который в (относительно) гуманных, либеральных речах и проповедях пиров былого времени находил бальзам, врачевавший духовные раны, наносившиеся ему плетями уставного мусульманского изуверства.

Это постепенное, но чуть не поголовное падение ишанов было тяжкой, невозместимой потерей для духовной жизни народа, ибо, лишаясь бальзама, он лишался вместе с тем и единственной сколько-нибудь здоровой духовной пищи, которую при посредстве ишанов он находил до того времени в уголках духовной темницы, созданной для него руками ортодоксального книжничества, которое, в свою очередь, отнюдь не могло удовлетворить спросы и потребности народного ума и народной души.

Изверившись в гражданской власти, умевшей только давить и обирать народ и не умевшей создать сколько-нибудь сносные формы государственной и общественной жизни, тяготясь веригами, налагавшимися кликой книжников на все сколько-нибудь значительные явления общественной и частной жизни, местное общество, или по крайней мере та часть его, которая искала мирного убежища для своей души, начинала извериваться, а частью уже изверилась и в этом убежище, в полезности духовного общения с ишанами.

Естественным последствием такого положения вещей явилась, ко времени нашего прихода сюда, значительная расшатанность всего старого уклада, расшатанность не столько внешней облицовки этого уклада, сколько всего того, что должно было считаться и считалось основными его устоями.

А это, в свою очередь, не могло не отразиться на семейном быте, где, по существу, происходило то же, что и в окружавших его внешних, общественных сферах, ибо все то тлетворное, что фигурировало на арене общественной жизни, проникало оттуда и в семью, которая и в мусульманском обществе, несмотря на некоторую долю замкнутости женщины, во многих отношениях более кажущейся, чем действительной, далеко не совсем изолирована от более или менее тесного общения с жизнью общественной.

В семье, подобно тому, как и в общественной жизни, на улице, на базаре, в стенах школы, на разного рода сборищах, на всем лежали оковы устава, старавшегося не пускать живую мысль и живое чувство за очерченный и заколдованный им круг.

Каждый член семьи, начиная с 7-8-летнего возраста, обязывался жить, т. е. действовать, мыслить и чувствовать, по уставу, строго воздерживаясь от всего того, что не было освящено или допущено этим кодексом. Большинство в тайниках своей души не удовлетворялось действительностью: те, которым надлежало покоряться, тяготились тяжкой для них нравственной, а частью даже и физической обузой уставных вериг семейной этики; те, кто по уставу имел право властвовать, наоборот, роптали на житейскую действительность, видимо, тяготившуюся уставом и всячески старавшуюся вырваться из его оков.

При беглом взгляде на семью она казалась очень патриархальной: дети казались любящими и уважающими своих родителей; родители казались очень заботливыми в отношении детей; супруги казались живущими в добром согласии.

Но все это казалось только, ибо в громадном большинстве случаев в действительности все это было только наружным, показным; все это проделывалось для того только, чтобы внешним соблюдением требований устава, отнявшего у человека право на свободу мысли и чувства, прикрыть фактическое неисполнение многих претивших душе или даже совсем-таки невыполнимых требований.

Все это, подобно тому, как и в других сферах туземной жизни, внесло в семью, в сферу интимных соотношений между ее членами, значительную долю неискренности, холодности и даже отчужденности; все это в конце концов привело к крайней слабости тех нравственных уз, которые при несколько иных условиях могут значительно более прочно цементировать семейный конгломерат.

Обязывая детей быть покорными и почтительными к родителям, быть благодарными им и делать им добро, Коран в то же

время, желая сосредоточить все внимание мусульманина только на Боге и на обязанностях в отношении его, желая ради этого удержать верующего от привязанности ко всему вообще мирскому, житейскому, не исключая семьи, старается удержать мусульманина от любви к детям, устанавливая отношения к ним, как к имуществу, отвлекающему от помыслов о Боге.

«Знайте, что ваши имущества, ваши дети только искушение…» (Коран. Гл. 8. Ст. 28. Здесь и ниже выделено Наливкиным. – Примеч. сост.) «Верующие! Из ваших супруг, из ваших детей есть враги вам, потому остерегайтесь их… Имущество наше, дети наши только искушение вам…» (Коран. Гл. 64. Ст. 14–15). «Богатство и дети – украшение этой дольней жизни; но то, что постоянно, – добрые дела, пред Господом твоим, есть лучшее по отношению… к тому, чего чают» (Коран. Гл. 18. Ст. 44). «Обольстительны для людей страстная привязанность к женщинам, к сынам, к полновесным талантам золота и серебра, к отличным коням, к стадам скота, к полям; но это наслаждение только в здешней жизни; прекраснее же жилище у Бога» (Коран. Гл. 3. Ст. 12).

Правда, что такого рода отношения к детям, устанавливаемые Кораном, но малосвойственные среднему, обыденному человеку, относительно слабо привились в народной массе, ибо с ними успешно конкурировала созданная суфистами, под несомненным влиянием буддизма и христианства, духовно-нравственная литература, старавшаяся влить в общественную и частную жизнь между прочим и широкий поток гуманитарных идей, ратовавшая за братские, любовные отношения не только между членами семьи, но и между людьми вообще, проповедовавшая кротость, ласковость, великодушие, сострадание и всепрощение.

Тем не менее многие из провозглашенных Кораном доктрин отнюдь не способствовали установлению прочных семейных уз, чему не мог способствовать и мусульманский брачный статут, допустивший и освятивший многоженство, вносящее много диссонансов в семейную жизнь, которая и вне этого неблагоприятного для нее условия у всего вообще человечества достигает степени достаточной гармоничности лишь при особо благоприятных условиях.

Таким образом, ортодоксальный ислам и суфизм и в отношении семейной жизни оказались идущими далеко не рука об руку; это были две силы, действовавшие под очень тупым углом; а их коротенькая равнодействующая, в смысле соотношений между детьми и родителями, равнодействующая, слагавшаяся, конечно, не без влияния и обычных свойств общечеловеческои натуры, выразилась в конце концов в соотношениях, почти диаметрально противоположных тому, чего добивался Коран: в громадном большинстве случаев наибольшая привязанность наблюдалась у родителей к детям, а не у детей к родителям, что нашло себе выражение и в народной поговорке: «Сердце (сердечная привязанность) родителей – в детях; сердце детеи (ищущих свободы) – в поле».

При этом в большинстве случаев у детеи, даже взрослых, наиболее сердечные отношения наблюдались (и наблюдаются) в отношении матери, а не отца.

Помимо чисто физиологических причин это объясняется еще и тем, что отношения к матери всегда были более просты и естественны, всегда менее подрывались тои уставной официальностью, которая в большинстве туземных семеи является отличительнои чертои отношении сына и дочери к их отцу.

Кроме того, мать (как жена) и ее дети всегда находились под одним и тем же гнетом главы семьи, мужа и отца, что также служило однои из причин их солидарности.

Эпоха наших завоеваний

Наше поступательное движение из Оренбурга и Омска в недра Средней Азии, продолжавшееся в течение нескольких десятков лет, сначала очень медленное и вялое, а затем, в особенности после снабжения деиствовавших здесь наших воиск скорострельным оружием, постепенно получившее все более и более энергичныи и победоносный характер, до конца всего периода этих завоевании носило на себе отпечаток чего-то стихииного, фатального.

Нас влекла сюда та «неведомая сила», которую, быть может, уместно было бы назвать роком, неисповедимои историческои судьбои, ибо мы шли и пришли сюда случаино, без зрело обдуманного плана, без сколько-нибудь разработаннои программы наших дальнеиших деиствии, без предварительного ознакомления с географиеи страны, с языком и бытом туземного населения, настроенного по отношению к нам безусловно враждебно, как к завоевателям и неверным, какими мусульмане считают всех, не признающих Мухаммада последним и главнейшим пророком, а провозглашенного им учения – божественным откровением[531].