Коллектив авторов – Полвека в Туркестане. В.П. Наливкин: биография, документы, труды (страница 85)

И это совершенно понятно, ибо для частного лица поездка, например, из Намангана в Андижан (около 75 верст) была тогда зачастую довольно рискованным предприятием, а поездка из Коканда в Ташкент (около 300 верст) представлялась большим, трудным и, безусловно, небезопасным путешествием, ибо в каждом населенном пункте можно было натерпеться всяких неприятностей от разных ханских чиновников, привыкших к вымогательствам; ни на одной переправе нельзя было проехать безостановочно, не ублаготворив главного заправилу и состоявшую при нем челядь, а в любом пустынном месте легко могли ограбить и даже зарезать разбойники.

В конце концов эта малая подвижность населения, в особенности в городах и больших селениях Ферганы, доходила до того, что должник, сбегавший из города и заведомо скрывавшийся в ближайшем селении, иногда всего в 5–6 верстах, считался уже неуловимым.

Невзирая на то, что религия настоятельно требует от каждого мусульманина совершения им хоть раз в жизни хаджа, поклонения меккским святыням, хаджи, лицо, совершившее этот хадж, было большой редкостью, ибо в то время попасть из Ташкента, Коканда или Самарканда в Мекку, совершив длинное, трудное и опасное путешествие через Турцию или через Индию, было более чем затруднительно во всех отношениях, не исключая и неизбежности очень больших денежных расходов.

Одним из прямых последствий малой подвижности населения была между прочим чрезвычайная скудость географических и этнографических сведений. Кроме сартов, киргизов, татар и евреев, туземец хорошо знал только индусов, которые наезжали сюда частью в качестве торговцев, а главным образом – в качестве ростовщиков[514]. Немногим приходилось видеть китайцев, дунган и калмыков, очень немногие имели представление о туркменах, персах, турках и арабах. Все лишь понаслышке знали о существовании урусов (русских) и фарангов, под именем которых смутно представляли себе всех вообще западноевропейцев, не делая еще различия между фарангами и инглисами, причем из всей этой аморфной массы не менее смутно и бесформенно выделялся рум, ассимилировавший в себе представления о Византии, о Греции, о Риме и о современной Турции. Столь же смутные представления имелись о Персии, Малой Азии, Абиссинии[515] и Египте. Большинство под именем хабаш разумело и абиссинцев, и негров; под Мисром[516] разумели и Каир, и весь вообще Египет.

Вместе с тем этого пробела не могла возместить и тогдашняя местная гражданская наука, так как положение ее было поистине печальным. При багдадских халифах мусульманские ученые, вследствие установившихся тогда постоянных сношений с Индией и с Византией, с одинаковым усердием и интересом изучали и двигали вперед как богословскую и юридическую науку (шариат), так равно и многие отделы науки общей или гражданской, к числу которых следует прежде всего отнести математику, астрономию, географию, медицину и философию.

Впоследствии, по мере перемещения центра умственной жизни мусульманства все далее и далее на восток, сначала в Персию, а затем и в Среднюю Азию, в Бухару и Самарканд, доминирующее значение получил исключительно шариат, а гражданская наука постепенно превратилась в жалкое искажение на особый, мусульманский лад обрывков, клочков того, над чем столь усердно трудились когда-то багдадские мусульманские ученые.

Достаточно сказать, что здесь, в Средней Азии, совершенно замерли прежние знания астрономии и даже математики. Ко времени нашего прихода сюда ученейшие из местных ученых уже не знали не только алгебры и геометрии, но даже и теории дробей; они знали только четыре действия с простыми числами.

В сочинениях по географии, трактующих землю как пл оскость, окруженную горами и подразделяющуюся на семь климатических полос, говорится об островах, населенных людьми с собачьими головами, о деревьях, на которых вместо плодов вырастают живые скорпионы, и о других подобных же небылицах.

В совершенно таком же положении находились (и находятся) и другие отрасли научного знания, за исключением истории, арабского языка и шариата. (Говоря о науке и научной литературе, мы умалчивали пока о литературе общей, в особенности персидской, о которой будет упомянуто ниже.)

Несмотря на столь печальное положение науки, с нашей точки зрения, местная мусульманская школа, существующая на средства, разновременно жертвуемые частными благотворителями (и приходскими обществами), – сильная своей численностью[517], не только процветала, но еще имела и громадное народно-воспитательное значение.

(Подробное исследование образовательной и воспитательной роли туземной школы см. в нашей статье «Что дает среднеазиатская мусульманская школа в образовательном и воспитательном отношениях», помещенной в «Туркестанском литературном сборнике в пользу прокаженных», 1900 г. [518])

Представителями местной мусульманской школы являются мактаб и Мадраса.

Мактаб – приходская школа, в которой дети обучаются грамоте, получая вместе с тем первоначальные представления о главнейших религиозных обязанностях мусульманина, каковы ежедневная пятикратная молитва (намаз) с предшествующим ей омовением и пост, а также и основные представления о Боге, о существе ислама, об ангелах, о загробной жизни и т. п.

В Мадраса, высшей мусульманской школе, учащиеся, муллы, изучают арабский язык, священный в глазах мусульман, так как на нем написаны Коран и книги шариата, и шариат, включающий в себя религиозное (каноническое) право, постановления, касающиеся разного рода юридических действий, личное и семейное право и государственное. Кроме того, в Мадраса изучаются также логика, догматика и диалектика.

До поступления в Мадраса, что происходит обыкновенно не ранее 15-летнего возраста, туземный мальчик в религиозном отношении остается полуребенком, в большинстве случаев очень индифферентно относящимся к исламу, ибо семья и начальная школа дают лишь очень слабую подготовку для будущего постепенного превращения его в истого мусульманина.

Он знает, что с 10-12-летнего возраста он должен наравне со взрослыми ежедневно совершать пятикратные моления, не есть и не пить с утра до вечера во время поста, иметь намерение когда-либо отправиться на поклонение в Мекку; он знает, что есть мусульмане и кяфиры, неверные; что есть действия богоугодные и запрещаемые религией. В его голове роится уже большое число таких отрывочных, ничем еще не объединенных понятий; но все они мало интересуют его, скользят по эластичной, упругой поверхности его ума и души.

В значительно большей мере он оказывается подготовленным в этом юном возрасте по части правил уставной мусульманской вежливости, что представляется более важным и полезным и в житейском отношении, и в качестве подготовительной ступени для поступления в мадраса, где почтительное складывания рук на животе, напускание на себя смиренного вида, опускание глаз долу и деланая мягкость речи зачастуо доводятся до степени значительной приторности.

Таким образом, большинство юношей, поступающих в мадраса, приходят сюда лишь с очень слабыми следами воздействия на них мусульманского книжничества; они приходят сюда, будучи еще в значительной мере цельными, непосредственными натурами, отзывчивыми, наблюдательными, далеко не лишенными природного веселого юмора, всегда готовыми посмеяться и пошутить, когда весело, пожалеть тех, кого жалко.

Поступая же в мадраса, туземный юноша попадал (и попадает) в среду людей, которые стараются, по крайней мере по наружности, думать, говорить и действовать по уставу, заключающемуся в шариате и в дополняющей его духовно-нравственной литературе, силящихся установить точные правила, согласно коим человек должен мыслить и действовать во всех, даже мельчайших случаях его повседневной жизни.

В этом храме мусульманской учености туземный юноша, воспринимая основы мусульманских веро– и законоучения, воспринимая представление о правоверии и неверии, о разрешенном и запрещенном, усваивает также не только уменье, но и привычку к напускной вежливости, к искусственно плавной походке, к речи цветистой, вкрадчивой и льстивой. Вместе с тем, готовясь к роли книжника, он, часто незаметно для самого себя, превращается также и в фарисея, чему в значительной мере способствует изучение шариата, тщательно разбирающего, между прочим, вопросы о том, каким образом, не делая прямого нарушения закона, можно обойти ту или другую его статью (что в шариатной терминологии именуется словом «хиля»).

Такова, конечно в самых общих чертах, та обстановка, среди которой туземный юноша постепенно превращался (и превращается) в лицемерного фанатика, в последователя тех представителей ветхозаветного уклада, о которых либеральнейший и гуманнейший из древних евреев сказал: «Горе вам, книжницы и фарисеи, лицемери, яко затворяете царствие небесное пред человеки: вы бо не входите ни входящих оставляете внити»[519].

Сделавшись таковым, книжник обыкновенно на всю жизнь оставался верным принципам, воспринятым им в стенах его alma mater[520], а выходя на арену общественной и государственной жизни, он выступал во всеоружии насадителя в окружающем его обществе доктрин и принципов ислама, во всеоружии яростного гонителя всего того, на чем не лежит печать все регламентирующего шариата, силящегося накрепко заковать в свои цепи ум, душу и совесть правоверного.