Коллектив авторов – Полка. О главных книгах русской литературы. Тома 1, 2 (страница 41)

Титульный лист первого издания «Повестей Белкина». Октябрь 1831 года[365]

В сей книжке помещены шесть (рецензент считает и предисловие от мнимого издателя. – И. С.) анекдотов, приключений, странных случаев, – как вам угодно назвать их, рассказанных мастерски: быстро, живо, пламенно, пленительно.

Ни в одной из «Повестей Белкина» нет идеи. Читаешь – мило, гладко, плавно; прочтёшь – всё забыто, в памяти нет ничего, кроме приключений. «Повести Белкина» читаются легко, ибо они не заставляют думать.

Довольно скептическим был и отзыв другого пушкинского конкурента – прозаика, критика, издателя журнала «Московский телеграф» Николая Полевого, не сомневавшегося в авторстве «Повестей»[366]:

Вот также пять маленьких сказочек, которые напечатал г-н А. П., почитая их занимательными, вероятно, не для детей, а для взрослых. ‹…› Этот И. П. Белкин, этот издатель сочинений его, который подписывается буквами А. П. и о котором в объявлении книгопродавцев говорят как о славном нашем поэте, не походят ли они на дитя, закрывшее лицо руками и думающее, что его не увидят? ‹…› Лучшею из всех повестей Белкина нам показалась – «Станционный смотритель». В ней есть несколько мест, показывающих знание человеческого сердца. Забавна и шутка, названная: «Гробовщик». Зато в повестях: «Выстрел», «Метель» и «Барышня-крестьянка» нет даже никакой вероятности, ни поэтической, ни романической. Это фарсы, затянутые в корсет простоты, без всякого милосердия.

Более важно, что сходная оценка была высказана начинающим критиком Виссарионом Белинским[367], побивающим Пушкина-прозаика его же переиначенной цитатой из «Евгения Онегина» (вздор – вместо сор):

Будь эти повести первое произведение какого-нибудь юноши – этот юноша обратил бы на себя внимание нашей публики; но, как произведение Пушкина… осень, осень, холодная, дождливая осень, после прекрасной, роскошной, благоуханной весны, словом,

…прозаические бредни,

Фламандской школы пёстрый вздор!

‹…›

Из повестей, собственно, только первая, «Выстрел», достойна имени Пушкина.

Столь же непримиримую позицию Белинский (к тому времени уже маститый критик) сохранил в цикле статей «Сочинения Александра Пушкина», задачей которых было утверждение поэта как ключевой фигуры новой русской литературы. В этом монументальном цикле, где «Евгений Онегин» и «Борис Годунов» разбирались на десятках страниц, «Повестям» был уделён один абзац: «В 1831 году вышли «Повести Белкина», холодно принятые публикою и ещё холоднее журналами. Действительно, хотя и нельзя сказать, чтоб в них уже вовсе не было ничего хорошего, всё-таки эти повести были недостойны ни таланта, ни имени Пушкина. Это что-то вроде повестей Карамзина, с тою только разницею, что повести Карамзина имели для своего времени великое значение, а повести Белкина были ниже своего времени. Особенно жалка из них одна – «Барышня-крестьянка», неправдоподобная, водевильная, представляющая помещичью жизнь с идиллической точки зрения…»

Как это часто бывало в русской литературе, давать иную оценку и углублять понимание пушкинских текстов пришлось критикам и писателям следующего поколения.

Что было дальше?

Современники почти не обратили внимания на образ составителя, создателя книги. Его переоценку начал скорее поэт, чем критик, «последний романтик» Аполлон Григорьев. Он превратил скромного Ивана Петровича едва ли не в главного героя русской ментальности, придумав смирный тип, противопоставленный типу хищному (так чуть раньше Тургенев разделил человечество на Гамлетов и Дон Кихотов):

Тип Ивана Петровича Белкина был почти любимым типом поэта в последнюю эпоху его деятельности. ‹…› Белкин пушкинский есть простой здравый толк и простое здравое чувство, кроткое и смиренное, – толк, вопиющий против всякой блестящей фальши, чувство, восстающее законно на злоупотребления нами нашей широкой способности понимать и чувствовать.

Чуть позднее эту идею подхватил Достоевский, в чьём журнале «Время» печатался Григорьев: «Но обращусь лучше к нашей литературе: всё, что есть в ней истинно прекрасного, то всё взято из народа, начиная с смиренного, простодушного типа Белкина, созданного Пушкиным. У нас всё ведь от Пушкина»[368].

К пушкинской книге стал внимательно присматриваться и сам герой григорьевской статьи: «Вы не поверите, что я с восторгом, давно уже мною не испытываемым, читал это последнее время, после вас – «Повести Белкина», в 7-й раз в моей жизни. Писателю надо не переставать изучать это сокровище. На меня это новое изучение произвело сильное действие. Я работаю, но совсем не то, что хотел»[369]. А работает Толстой в это время над «Анной Карениной». Письмо не было отправлено, но вскоре тому же адресату было написано другое, со сходной оценкой.

Затем наступило время историко-литературных штудий. Первой монографией оказалась уже послереволюционная эссеистическая книжка-брошюра В. С. Узина «О Повестях Белкина. Из комментариев читателя» (1924).

В советскую эпоху «Повести Белкина» начали экранизировать и ставить на сцене. Ещё в немом кино по одной и той же повести были сняты «Станционный смотритель» (1918, режиссёр Александр Ивановский) и «Коллежский регистратор» (1925, режиссёры Юрий Желябужский, Иван Москвин). Актёр МХТ Москвин сыграл здесь главную роль, которую считают одной их лучших его киноработ.

Через десятилетия разные советские режиссёры и с разным успехом воспроизвели весь цикл в звуковом кино и телеверсиях: «Метель» (1964, режиссёр Владимир Басов), «Выстрел» (1966, режиссёр Наум Трахтенберг), «Станционный смотритель» (1972, режиссёр Сергей Соловьёв), «Повести Белкина: Гробовщик» (1990, режиссёр Пётр Фоменко), «Барышня-крестьянка» (1995, режиссёр Алексей Сахаров).

Георгий Свиридов написал к «Метели» музыку, которая позднее превратилась в самостоятельное произведение – «Музыкальные иллюстрации к повести А. С. Пушкина «Метель» (1974).

В год очередной пушкинской относительно круглой даты (220 лет со дня рождения) большой проект начал РАМТ (Российский академический молодёжный театр). Молодые режиссёры в разных театральных пространствах в течение года поставят все пушкинские повести. 6 июня 2019 года, в день рождения поэта, состоялась премьера «Станционного смотрителя» (режиссёр Михаил Станкевич).

В литературе же на самый смелый эксперимент – и тоже в странную круглую дату, столетие со дня смерти поэта, – решился Михаил Зощенко. Он сочинил «шестую повесть Белкина» «Талисман», сопроводив этот опыт следующей преамбулой:

Мне казалось (и сейчас кажется), что проза Пушкина – драгоценный образчик, на котором следует учиться писателям нашего времени.

Занимательность, краткость и чёткость изложения, предельная изящность формы, ирония – вот чем так привлекательна проза Пушкина. ‹…›

И вот теперь, после семнадцати лет моей литературной работы, я не без робости приступаю к копии с пушкинской прозы. И для данного случая я принял за образец «Повести Белкина». Я надумал написать шестую повесть в той манере и в той «маске», как это сделано Пушкиным.

В новелле в концентрированном виде представлены мотивы «Повестей Белкина». Действие её происходит накануне и во время Отечественной войны 1812 года. Здесь есть страстная любовь, несостоявшаяся дуэль, ситуация qui pro quo, таинственный талисман (цепочка с головой дракона), несчастный случай (самоубийство). Тщательно воспроизводится и «белкинская» структура рассказа в рассказе, предварённая эпиграфом из оды Михаила Хераскова «Знатная порода»: «Не титла славу вам сплетают, / Не предков наших имена». В то же время Зощенко отказывается от своих знаменитых «словечек», от сказа. Лишь серьёзный нравоучительный финал (поручик потерял подаренный любимой женщиной талисман и спасся благодаря собственной смелости) отчасти корректирует пушкинскую повествовательную логику. В общем же «Талисман» органично выглядит в качестве «Шестой повести Белкина». Михаил Зощенко умел и это.

Почему Баратынский «ржал и бился»?

Описанная Пушкиным реакция его приятеля, сурового элегического поэта-философа Евгения Баратынского, кажется странной. Что же смешного он нашёл в повестях?

Исследователи обычно утверждают, что Пушкин пародировал штампы устаревшей и устаревающей массовой просветительской, сентиментальной и романтической литературы. При чтении повестей полемическая авторская интонация, конечно, ощутима, причём очевидна и её динамика. Насмешки, иронии почти лишены «Выстрел», «Метель» и «Станционный смотритель», она пунктирно появляется в «Барышне-крестьянке», а в «Гробовщике» доминирует.

Мы, однако, не расхохочемся, а в лучшем случае улыбнёмся, читая такие, например, парадоксальные фрагменты: «Над воротами возвысилась вывеска, изображающая дородного Амура с опрокинутым факелом в руке, с подписью: «Здесь продаются и обиваются гробы простые и крашеные, также отдаются напрокат и починяются старые» – или: «Из русских чиновников был один будочник, чухонец Юрко, умевший приобрести, несмотря на своё смиренное звание, особенную благосклонность хозяина. Лет двадцать пять служил он в сём звании верой и правдою, как почталион Погорельского. Пожар двенадцатого года, уничтожив первопрестольную столицу, истребил и его желтую будку. Но тотчас, по изгнании врага, на её месте явилась новая, серенькая с белыми колонками дорического ордена, и Юрко стал опять расхаживать около неё с секирой и в броне сермяжной» (комментаторы подсказывают, что Пушкин отсылает нас к повести Антония Погорельского «Лафертовская маковница» и сказке Александра Измайлова «Дура Пахомовна»).