Коллектив авторов – Полка. О главных книгах русской литературы. Тома 1, 2 (страница 35)
Аргументация в этом споре часто вращается вокруг другого вопроса: был ли декабристом сам Грибоедов?
Писатель дружил со многими декабристами, состоял, подобно многим из них, в масонской ложе и в начале 1826 года четыре месяца провёл на гауптвахте Главного штаба под следствием – этот опыт позднее он описал в эпиграмме так:
По делу декабристов Грибоедов, однако, был оправдан, освобождён «с очистительным аттестатом» и годовым жалованьем и направлен по месту службы в Персию, где его ждала блестящая, хотя, к несчастью, недолгая карьера. И хотя его личные симпатии по отношению к декабристам не вызывают сомнений, сам он в тайном обществе, как показали на допросах Бестужев и Рылеев, не состоял и о программе их отзывался скептически: «Сто человек прапорщиков хотят изменить весь государственный быт России». Более того: один прямо названный член «секретнейшего союза» в его комедии есть – карикатурный Репетилов, над которым Чацкий иронизирует: «Шумите вы? И только?»
На это сторонники «декабристской» концепции возражают, что Репетилов – хотя и кривое, но зеркало Чацкого. Чацкий «славно пишет, переводит» – Репетилов «вшестером лепит водевильчик», его ссора с тестем-министром – отражение связи и разрыва Чацкого с министрами, при первом появлении на сцене Репетилов «падает со всех ног» – прямо как Чацкий, который «падал сколько раз», скача из Петербурга, чтобы оказаться у ног Софьи. Репетилов – как цирковой клоун, который в перерывах между выступлениями дрессировщиков и эквилибристов в нелепом свете повторяет их героические номера. Поэтому можно счесть, что и в уста его автор вложил все те речи, которых сам Чацкий как рупор автора не мог произнести по цензурным соображениям.
Конечно, политический подтекст у «Горя от ума» имелся – об этом свидетельствуют многолетний цензурный запрет и то обстоятельство, что сами декабристы узнали в Чацком своего и всячески способствовали распространению пьесы (так, на квартире у поэта-декабриста Александра Одоевского в течение нескольких вечеров целый цех переписывал «Горе от ума» под общую диктовку с подлинной рукописи Грибоедова, чтобы в дальнейшем использовать в пропагандистских целях). Но считать Чацкого революционером оснований нет, несмотря на гражданский пафос, с которым он критикует произвол крепостников, подхалимство и коррупцию.
«Карбонарием»[257], «опасным человеком», который «вольность хочет проповедать» и «властей не признаёт», называет Чацкого Фамусов – заткнувший уши и не слышащий, что говорит ему Чацкий, который в это время призывает отнюдь не к свержению строя, а только к интеллектуальной независимости и осмысленной деятельности на благо государства. Его духовные братья – «физик и ботаник» князь Фёдор, племянник княгини Тугоуховской, и двоюродный брат Скалозуба, который «службу вдруг оставил, / В деревне книги стал читать». Его, как мы сказали бы сегодня, позитивная повестка ясно высказана в пьесе:
Юрий Лотман в статье «Декабрист в повседневной жизни» фактически поставил точку в этом споре, рассмотрев «декабризм» не как систему политических взглядов или род деятельности, а как мировоззрение и стиль поведения поколения и круга, к которому, определённо, принадлежал Чацкий: «Современники выделяли не только «разговорчивость» декабристов – они подчёркивали также резкость и прямоту их суждений, безапелляционность приговоров, «неприличную», с точки зрения светских норм… ‹…› …постоянное стремление высказывать без обиняков своё мнение, не признавая утверждённого обычаем ритуала и иерархии светского речевого поведения»[258]. Декабрист гласно и «публично называет вещи своими именами, «гремит» на балу и в обществе, поскольку именно в таком назывании видит освобождение человека и начало преобразования общества». Таким образом, разрешив вопрос о декабризме Чацкого, Лотман заодно избавил его от подозрений в глупости, вызванных некогда у критиков его «неуместным» поведением.
Чем так сильно удивил первых читателей Чацкий?
В советском литературоведении Чацкий воспринимался как безусловно героическая фигура. Однако у читателя 1820-х годов главный герой «Горя от ума» вызывал куда более смешанные чувства. На его стороне симпатии автора, часто вкладывающего собственные мысли в его уста, – и всё же его никак не назовёшь привычным резонёром, хотя бы потому, что он попадает в нелепые положения. В нём узнавали общественный тип декабриста, однако радикальных политических речей он не произносит, ограничиваясь обличением нравов. Зато такие речи произносит Репетилов – его комический двойник. «Уж не пародия ли он?»
До Грибоедова русская комедия 1810–20-х годов развивалась, как принято считать[259], по двум направлениям: памфлетно-сатирическая комедия нравов (яркие представители – Александр Шаховской и Михаил Загоскин) и салонная комедия интриги (прежде всего Николай Хмельницкий). Комедия интриги писалась в основном с французских образцов, часто представляя собой прямо адаптированный перевод. Этой традиции отдал дань и Грибоедов в своих ранних комедиях. И любовную интригу в «Горе от ума» он выстраивает по привычной вроде бы схеме: деспотичный отец симпатичной девицы с традиционным именем Софья (означающим, заметим, «Премудрость») и два искателя – герой-любовник и его антагонист. В этой классической схеме, как отмечает Андрей Зорин, соперники непременно были наделены рядом противоположных качеств. Положительный герой отличался скромностью, молчаливостью, почтительностью, благоразумием – в общем, «умеренностью и аккуратностью», отрицательный был злоязычным хвастуном и непочтительным насмешником (например, в комедии Хмельницкого «Говорун» положительный и отрицательный герои носят говорящие фамилии Модестов и Звонов соответственно). Короче говоря, в литературном контексте своего времени Чацкий с первого взгляда опознавался как отрицательный герой, шутовской любовник – и его правота, как и очевидная авторская симпатия к нему, вызывала у читателей когнитивный диссонанс.
Добавим к этому, что до Грибоедова любовь в комедии не могла быть неправа: препятствием на пути влюблённых была бедность искателя, неблагосклонность к нему родителей девушки – но в конце эти препятствия счастливо разрешались, часто за счёт внешнего вмешательства (deus ex machina[260]), влюблённые соединялись, а осмеянный порочный соперник изгонялся. Грибоедов же, вопреки всем комедийным правилам, вовсе лишил «Горе от ума» счастливой развязки: порок не карается, добродетель не торжествует, резонёра изгоняют как шута. И происходит это потому, что из классицистической триады единств времени, места и действия драматург исключил последнее: в его комедии два равноправных конфликта, любовный и общественный, что в классицистической пьесе было невозможным. Таким образом, он, по выражению Андрея Зорина, взорвал всю комедийную традицию, вывернув наизнанку и привычный сюжет, и амплуа – симпатизируя вчерашнему отрицательному персонажу и высмеивая бывших положительных.
Почему Софья любит Молчалина?
Как мог оказаться избранником героини «низкий ползун, весь заключённый в ничтожные формы, льстец подлый и предатель коварный» (как охарактеризовал Молчалина Ксенофонт Полевой)? Это недоумение неизменно разделяли с Чацким читатели и критики. Надеждин, например, объяснял это низменностью её натуры, полагая, что в Софье Грибоедов изобразил «идеал московской барышни, девы с чувствованиями не высокими, но с желаниями сильными, едва воздерживаемыми светскими приличиями. Романической девушкой, как полагают многие, она быть никак не может: ибо в самом пылком исступлении воображения невозможно замечтаться до того, чтобы отдать душу и сердце кукле Молчалину».
Однако если Софья просто пустая московская барышня и сама недалеко от Молчалина ушла, за что же любит её Чацкий, который хорошо её знает? Не из-за пошлой же московской барышни ему три года «мир целый казался прах и суета». Это психологическое противоречие – между тем ещё Пушкин среди достоинств комедии отметил её психологическую достоверность: «Недоверчивость Чацкого в любви Софии к Молчалину – прелестна! – и как натурально!»
В попытках объяснить это несоответствие многим критикам приходилось пускаться в психологические спекуляции. Гончаров считал, например, что Софьей руководило своего рода материнское чувство – «влечение покровительствовать любимому человеку, бедному, скромному, не смеющему поднять на неё глаз, – возвысить его до себя, до своего круга, дать ему семейные права».
Другую психологическую мотивацию выбора Софьи можно усмотреть и в истории её отношений с Чацким, которая изложена в пьесе довольно подробно.
Когда-то их связывала нежная детская дружба; затем Чацкий, как вспоминает Софья, «съехал, уж у нас ему казалось скучно, / И редко посещал наш дом; / Потом опять прикинулся влюблённым, / Взыскательным и огорчённым!!»