Коллектив авторов – Петр I (страница 64)

Король, славу и имя которого оберегал маркиз де Бетюн, французский посол в Варшаве, был прославленный Ян III Собесский, который 12 сентября 1683 года, командуя объединенными силами нескольких европейских держав, разгромил турецкую армию под Веной. Он не только спас столицу Священной Римской империи, но навсегда остановил османскую агрессию против Европы. Естественно, стать представителем такого короля, например в Московии, было чрезвычайно заманчиво для динломата-авантюриста Нёвилля. И он получил это поручение.

Судя по всему, задачи, которые должен был выполнять Нёвилль в Москве, были весьма серьезного и щекотливого свойства. Этот сюжет, как и вообще история Нёвилля, подробно и основательно рассмотрены в статье А. С. Лаврова.

Записки де ла Нёвилля представляют особый интерес еще и потому, что он приехал в Москву в один из роковых моментов русской истории – в августе 1689 года, а 31 июля генерал Патрик Гордон, внимательно следивший за политической ситуацией, записал в дневник: «Страсти и настроения усиливаются – возможно, разразится нараксизм».

И Нёвилль оказался свидетелем этого нараксизма – противостояния царевны Софьи и царя Петра, смятения в общественном сознании, полной победы молодого царя и расправы с его противниками.

Но едва ли не самое драгоценное для историков, что содержится в записках Нёвилля, это его описание посещения первого министра Московского царства, фаворита Софьи, князя Василия Васильевича Голицына, деятеля глубоко замечательного но его симпатиям и замыслам. О масштабе и характере этих замыслов мы узнаём только из записок Нёвилля, который успел посетить князя накануне его опалы и ссылки.

После пребывания в Москве следы де ла Нёвилля теряются. Но отнюдь не теряется его сочинение. Оно было издано в Париже в 1698 году и вызвало безусловный интерес, правда, не всегда благожелательный. Оно было воспринято как памфлет, оскорбительный для России. Тем более что момент был не самый подходящий: Великое посольство двигалось по Европе. Петр мечтал войти в союз с европейскими державами для противостояния Турции. Кроме того, через некоторое время стали утверждать, что «Записки» вовсе не принадлежат дела Нёвиллю, а написаны совершенно другим человеком, никогда в Москве не бывавшим.

А. С. Лавров доказал несостоятельность этой распространенной в свое время версии и ценность «Записки» как источника, вполне адекватно представляющего ситуацию в Московии в 1689 году.

Фрагменты «Записок» публикуются по изданию: Нёвилль Ф. де ла. Записки о Московии / Пер., подгот. текста и коммент. А. С. Лаврова. М., 1996.

Оказав мне честь, польский король назначил меня своим чрезвычайным послом в Московию 1 июля 1689 г.; 19 июля я выехал из Варшавы по смоленской дороге, так как киевская – самая короткая – была в это время опустошена татарами. Как только воевода, или губернатор области, более любезный, чем это свойственно московиту по рождению, получил сообщение, что я выехал из Cazime <Кадино> в Смоленск, он послал навстречу мне пристава, или дворянина, и переводчика, которые встретили меня за поллье¹ не доезжая до города, проводили меня внутрь крепостных стен в предместье на другом берегу Днепра и поместили меня в одном доме, пока воевода не укажет мне другого; один из них отправился известить его о моем приезде. Он тотчас прислал ко мне с поздравлениями, сопроводив их угощениями: по бочонку водки, испанского вина и меда, двумя баранами, теленком, возами с рыбой и овсом. Он предоставил мне также выбрать дом в городе в предместье. Я выбрал дом в предместье, поскольку там вообще не было ворот, городские же запирались очень рано. На следующий день я нанес ему визит в замке, где он ожидал меня вместе с митрополитом² и некоторыми местными дворянами.

Мне нечего сказать об этом городе, срубленном из дерева, как и все здешние города, и окруженном простой каменной стеной, чтобы избежать набегов поляков.

Чтобы оказать мне или, скорее, себе самому больше чести, он приказал поставить 6000 человек при оружии, выстроенных от моего дома до своего в ряды {это местные крестьяне, которых в таких случаях собирают в войска и дают им достаточно чистую одежду; они получают от царя 4 экю³ платы и минот <старая французская единица измерения, равна 34 куб. дм> соли в год, все дети с 6 лет призываются и получают эту плату, благодаря чему эти отряды состоят из стариков и детей, так как службу оставляют лишь со смертью}⁴, между которыми я проехал в моей карете, сопровождаемой верхом подстаростой могилевским, или наместником короля, и дюжиной офицеров гарнизона, которым Польский король приказал проводить меня вплоть до того, когда воевода введет меня во двор кремля.

Он спустился с лестницы, чтобы подождать меня, откуда провел меня в свои покои, где мы так и не сели. После нескольких приветствий с обеих сторон, где переводчиком был генерал-майор Менезий, шотландец по рождению, говорящий на всех европейских языках, воевода приказал принести несколько чарок водки, которые необходимо было осушить за здоровье Польского короля и царей. После этого я был отпущен воеводой, проводившим меня до середины лестницы, где он остался посмотреть, как я садился в карету. Я вернулся к себе прежним порядком, где нашел генерала Менезия, который ждал меня с приказом воеводы составить мне общество во время пребывания в этом городе. Я был приятно удивлен, найдя в столь варварской стране человека с такими достоинствами, так как, помимо всех языков, которыми он в совершенстве владеет, он в курсе всех дел, а его история заслуживает того, чтобы я рассказал о ней.

Повидав красивейшие области Европы, он уехал в Польшу, надеясь вернуться оттуда в Шотландию. Там у него была интрига с женой одного полковника литовских войск, который, взревновав из-за частых визитов, которые тот наносил его жене, поставил в засаду слуг, чтобы убить его. Но, предупрежденный женщиной, он принял все меры: задел мужа, принудил его к поединку и убил. Необходимо было тотчас скрыться. Но не имея проводника, он попал в сторону московитов, которые вели в то время войну с Польшей. Сначала его держали как военнопленного, но когда он счел за лучшее для себя рассказать правду о своей истории, то был поставлен перед выбором – служить царю или отправиться в Сибирь. Он выбрал второе, из-за своей склонности к путешествиям. Но отец нынешних царей захотел его видеть и, найдя его услужливым, не только приблизил его ко двору, но и дал ему даже 60 крестьян (каждый крестьянин в этой стране приносит своему хозяину около 8 экю в год). После этого он женил его на вдове одного датчанина, Марселиса, который первым открыл секрет изготовления железа в Московии⁵, что сегодня приносит царям 100 000 экю в год. Этот монарх, не сомневавшийся после этого в его преданности, назначил ему в 1672 году отправиться в Рим, чтобы предложить папе Клименту X объединение Русской церкви с Римской на определенных условиях⁶. Вернувшись оттуда безо всякого успеха, он был сделан генерал-майором, и некоторое время спустя царь Алексей Михайлович, чувствуя близкую смерть, назначил его воспитателем юного царевича Петра⁷, своего сына, при котором он все время находился вплоть до начала правления царя Ивана, и когда царевна Софья и князь Голицын не смогли заставить его отказаться отстаивать интересы Петра, то принудили его отправиться жить в Смоленск и участвовать в последней кампании⁸, в надежде, что он погибнет там. В то же время эта немилость служит сегодня причиной его успеха, так как, имея случай узнать в этом гарнизоне деда Петра по матери, который был там простым полковником, он <Нарышкин> вернул его в Москву, как только его внук стал государем, и он <Менезий> несколько раз оказывал мне любезность, угощая меня у себя с отцом и сыном Нарышкиными.

Первый министр⁹, будучи предупрежден, что я находился в Смоленске, столице одноименного княжества, которое король Польши во имя [Священной] лиги уступил царям в 1686-м¹⁰, послал указ воеводе сопроводить меня установленным порядком в столицу, что значит «двор», которую мы неточно называем Москвой, что на самом деле служит названием протекающей здесь реки. Я выехал 20 августа в сопровождении пристава, капитана и 6 солдат. Первое доказательство своей храбрости эти господа представили мне при переезде леса длиной в 20 лье, безо всякого человеческого жилья, где нужно было переночевать и оставить лошадей пастись. Ночью поднялась буря, такая сильная, что лошади убежали из табора, то есть круга из повозок, который был устроен, и ушли в лес. Заметив это, я сказал офицеру, чтобы он приказал одним солдатам идти искать их, а другим – наломать хвороста в 50 шагах оттуда, чтобы разжечь огонь, на что офицер и солдаты ответили в один голос, что и за 100 дукатов никто из них не покинет табора, потому что в таком же случае, семь лет тому назад, несколько их товарищей были убиты в этом месте. Итак, нужно было ждать до утра, и все лошади по звуку свистка {свисток служит московитам кнутом и шпорами, чтобы подгонять своих лошадей} этих трусов вернулись в табор, после чего я продолжил свое путешествие, вплоть до предместья столицы, отделенного от города только рекой Москвой, которую переходят в этом месте вброд. Офицер, который сопровождал меня, указал мне там дом и просил меня подождать его возвращения и распоряжений первого министра, которого он известит о моем приезде. Два часа спустя он вернулся с приказом перевезти меня через реку и проводить в дом, предназначенный для меня, куда вскоре явился пристав Спафарий, чтобы приветствовать меня со своей стороны, с приказом оставаться при мне. Мне также были выделены для охраны, согласно обычаю, офицер и шестеро солдат, которым было предписано никого не пускать ко мне, пока я не буду принят в Совете. Нужно было терпеть этот обычай в течение 8 дней.