20-го тело камергера Монса все еще лежало на эшафоте.
21-го. Сегодня утром его величество император, отправляясь в церковь, проехал в маленьких санках чрез реку по льду. Ганс Юрген, теперешний главный надзиратель над береговою стражею, хотел его арестовать, потому что не давал ему еще позволения ездить через лед, который находил не довольно крепким; но государь проскакал слишком скоро и не обратил внимания на его угрозы. <…>
Январь
28 января, в день тезоименитства нашего герцога, его величество император, к величайшему прискорбию всех его верных подданных, скончался между 4-м и 5-м часом утра, на 53-м году от рождения, после 13-тидневных страданий от каменной болезни и других припадков. За три дня перед тем его величеству делали операцию, которая, по-видимому, кончилась так благополучно, что все готовы уже были считать его вне опасности. Эта горестная потеря была бы невознаградима для России, если б благое провидение не внушило здешнему Сенату, генералитету, адмиралитету и духовенству единодушной мысли провозгласить вдовствующую государыню, для пользы государства и во уважение высоких ее заслуг, царствующею императрицею (тем более что она всегда показывала заботу и материнское попечение о верных своих подданных и что это согласовалось и с державным намерением покойного монарха) на всю жизнь, доколе Богу угодно будет продлить дни ее величества, – без дальнейшего назначения ей наследника. Все это было подписано собственноручно вышеназванным собранием государственных сановников в 8 часов утра, причем они обещались и поклялись стоять один за другого и держаться раз принятого решения, хотя бы то стоило им жизни. По подписании такого акта они все вместе отправились к ее величеству императрице, выразили ей сперва свое соболезнование, а потом доложили о принятом ими решительном намерении и поручили себя ее высокой милости. После того они все допущены были к целованию руки, и генерал-майор и майор Преображенского полка Ушаков был послан как к обоим гвардейским полковникам, так и к стоявшему здесь гарнизоном гренадерскому полку (которые были собраны и расставлены в трех различных местах) объявить, что его величество император, по неисповедимым судьбам провидения, в этот день утром отошел в жизнь вечную и что на престол вступила вдовствующая императрица Екатерина”. Говорят, во всех трех полках не было ни одного человека, который бы не плакал об этой неожиданной и горестной кончине, как ребенок, и который не был бы сердечно доволен наступившим новым царствованием ее величества императрицы Екатерины как единственным для себя утешением в этом несчастий. Вообще все люди, без исключения, предавались неописанному плачу и рыданиям. В это утро не встречалось почти ни одного человека, который бы не плакал или не имел глаз, опухших от слез. Члены Сената и Синода и собравшиеся вместе с ними генералы, возвращаясь от императрицы, все также горько плакали, потому что нашли ее величество в горестном и отчаянном положении, что при виде ее тронулось бы и каменное сердце. Ее величество вдовствующая императрица от постоянного беспокойства во время мучительной болезни государя, которого она почти ни на минуту не оставляла, и от беспрерывного огорчения и плача так, говорят, ослабела, что к вышеупомянутой аудиенции ее должны были вести маршал Олсуфьев и старший брат молодой Нарышкиной. Поэтому дай только Бог, чтоб ни ее величество, ни обе императорские принцессы, ни наш герцог (которые все трое почти неутешны) сами не впали в тяжкую болезнь от крайнего огорчения, причиняемого им этою горестною кончиною. На сей раз нечего было опасаться каких-нибудь беспокойств; все обошлось мирно и тихо, что прежде, как хорошо известно из истории прошедших времен, здесь редко случалось при кончине государей. Впрочем, оба гвардейские полка (пользующиеся большим весом и значением) заблаговременно приняли все меры, чтоб не случилось какого-нибудь смятения. С обеих сторон дворца, в котором скончался император и собрались все вельможи, поставлены были две гвардейские роты с ружьями, а на всех прочих местах размещены крепкие караулы. Вскоре после того как наш тайный советник Бассевич возвратился домой, к нему приехали многие иностранные министры, между прочим Кампредон, Цедеркрейц, Мардефельт и Вестфал, чтоб узнать, как закончилось дело при императорском дворе. Все они не могли надивиться, что все кончилось так благополучно и без малейшего беспорядка. Затем весь наш двор получил приказание немедленно облечься в глубокий траур. Генерал-майор и майор гвардии Мамонов в тот же день был отправлен в Москву как для объявления там о кончине императора и вступлении на престол императрицы, так и для приведения жителей к присяге, а вместе с тем и для поддержания в этой столице тишины и спокойствия.
29-го. Его королевское высочество кушал при императорском дворе. Перед обедом тело покойного императора, в сопровождении императрицы, всего двора и знатнейших вельмож, было перенесено в большой зал и положено на парадную постель. В вечеру Сенат собирался у императрицы для подписания указов по случаю кончины государя, назначенных к отправлению в провинции. В этот день разрешена была также отправка шведской почты, которую до сих пор задерживали здесь вместе с другими. <…>
Поступки и забавы императора Петра Великого
H. И. Кашин
Свидетельство гвардейского унтер-офицера Никиты Ивановича Кашина – особый тип исторического документа. Характерен уже первый абзац: «Я, нижеподписавшийся, описываю самовидное и верно слышимое мною с 1717 до 1725 года, дела и поступки и увеселительные забавы славного, великого императора Петра Алексеевича, всея России повелителя и милостивейшего Отца Отечества».
Вполне правдоподобно предположение Е. В. Анисимова, что это устные рассказы простого человека, кем-то записанные, систематизированные и литературно обработанные. Об этом свидетельствует и первая фраза – Кашин заверяет своей подписью подлинность рассказа.
Ценность свидетельства Кашина от этого отнюдь не уменьшается. Он явно близко наблюдал Петра, и память его фиксировала то, что было ему наиболее любопытно и понятно: «…по отпении обедни со всеми министрами и генералами войдет в питейный дом, что у Петропавловских вороту мосту, сам выкушает анисной водки и прочих всех пожалует».
Как известно, в мемуарах слишком многое зависит от личности мемуариста, точки зрения и обстоятельств. «Кушал его величество очень мало», – рассказывает Кашин, а герцог Сен-Симон поражается аппетиту русского царя. У них явно были разные представления о человеческих потребностях в еде.
Именно специфически бытовой российский взгляд Кашина улавливал детали, которые мы не встречаем больше нигде: «И не можно того думать, чтобы великий и неустрашимый герой боялся так малой гадины – тараканов».
И далее следует замечательный рассказ о мерах, которые должны были охранить «великого неустрашимого героя» от нечаянной встречи с тараканами, коих в России было множество.
В рассказах Кашина нет, естественно, политической глубины Уитворта, проникновения в придворную жизнь Берхгольца, критического взгляда Куракина или «летописной» установки Нартова. Его рассказы, рассказы «маленького человека», искренне и глубоко почитающего своего «великого императора», свидетельствуют о том, что во всяком случае в армии Петр был любим и популярен. А это уравновешивает распространенное впечатление о «всеобщем недовольстве русских», о котором пишет Уитворт.
Публикуется по изданию: Кашин Н. И. Поступки и забавы императора Петра Великого (Запись современника) / Сообщ. и предисл. В. В. Майкова. СПб., 1895.
Сей великий император, богочтец, и хранитель уставов церковных, и веры содержатель твердый, всякое воскресенье и праздники неотменно приезжает к церкви Троицкой на Петербургском острову против Сената и по входе в церковь никогда в паруке <парике> не входит, сняв, отдает денщику и становится на правый клирос, и при нем его дворцовые певчие; и пение производит четвероголосное, партесу <хоровое пение, от partes – голоса, лат> не жаловал, а во время обедни сам читал апостол, голос сиповатый, не тонок и не громогласен, лицом смугл, ростом не малым, сутуловат; когда от пристани идет до церкви, из народу виден по немалому росту, головою стряхивал; токмо один его великан цесарец выше был полуаршином. В викториальные1 дни приезжал на верейке, и у пристани во ожидании его величества привожен был в уборе аргамак Города лошадей>; и как изволит из верейки выйти, то поведут перед ним аргамака до церкви; и по отпении обедни со всеми министрами и генералами войдет в питейский дом, что у Петропавловских ворот у мосту, сам выкушает анисной водки и прочих всех пожалует. После полудни в определенный час всем министрам, и генералам, и разыдентам чужестранным, и архиереям сбор на Почтовый двор2, и тут трактированы будут, и по времени потеха огненная с планами и ужин, а во дворце того никогда не бывает.
Всякий день его величество вставал после полуночи за два часа или больше по времени и входил в токарню, точил всякие штуки из кости и дерева; и на первом часу дня выезжает на смотрение в разные места, всякий день наряд на все дороги, коляски и у пристаней верейки и шлюпки, и все дожидаются до самого вечера, а куда изволит ехать – неизвестно, а особливо редкий день который не бывает в Сенате.
