Речь шла о тринадцатилетней Анне Петровне, старшей из двух дочерей Петра I и Екатерины, красивой и образованной девушке. В частности, она знала четыре европейских языка – французский, немецкий, итальянский и шведский.
После длительных колебаний Петр согласился на этот брак. К тому времени голштинцы провели в России не менее трех лет.
Надежды Карла Фридриха и Бассевича относительно шведского престола не реализовались. Заключая мир со Швецией, Петр пренебрег интересами Голштинии. Тем не менее разочарованный герцог остался в России, и его брак с Анной Петровной был заключен вскоре после смерти императора – в мае 1725 года. Поскольку воцарившаяся Екатерина покровительствовала герцогу, то он и Бассевич, очевидно, имели далеко идущие планы относительно своего положения в России. В предсмертном завещании Екатерины I, продиктованном Меньшиковым, Анна Петровна получала право на русский престол после возможной смерти внука Петра Великого, сына убитого Алексея, Петра Алексеевича. Однако вскоре после смерти Екатерины Меньшиков, обладавший короткое время диктаторской властью при двенадцатилетнем Петре II, отправил Карла Фридриха и Анну в Голштинию, где у них и родился будущий несчастный Петр III. А герцогиня Анна умерла вскоре после родов…
Во время пребывания в России Бассевич вел записи неопределенного жанра, фиксируя свои впечатления. Не похоже, чтобы это был регулярный дневник.
Он умер в 1749 году, намного пережив и своего герцога, и большинство тех, с кем он встречался и сотрудничал в России. При жизни он ничего не публиковал.
В 1757 году фаворит императрицы Елизаветы Петровны просвещенный Иван Иванович Шувалов обратился к Вольтеру, автору жизнеописания Карла XII, с предложением написать историю Петра Великого. Вольтер, далеко не лестно изобразивший Петра в сочинении о Карле XII и уже существенно скорректировавший свои взгляды, ответил, что он мечтал об этом много лет. При написании «Истории России при Петре Великом» он использовал кое-что из того, что читатель найдет в предлагаемом томе, например записки Ф. де ла Нёвилля. По его инициативе в 1761 году были сделаны извлечения из российских записей покойного Бассевича. Они оказались единственным текстом голштинского министра, доступным историкам.
В этих извлечениях нет почти ничего говорящего о той задаче, ради которой голштинцы провели в России столько лет. Но чрезвычайно много полезного для понимания личности Петра и судьбы империи. Именно в этих извлечениях мы встречаем то ли реальный, то ли апокрифический эпизод предсмертной попытки Петра огласить имя своего преемника.
Публикуется по изданию: Записки о России при Петре Великом, извлеченные из бумаг графа Бассевича. М., 1866. Пер. с франц. И. Ф. Аммона.
1721. <…> Весною 1721 года в Ливонию прибыло множество отставных шведских офицеров, которые выдавали себя за желающих определиться в службу царя. Распространился слух, что между ними было и несколько шпионов. Трудность различить их вынудила царя издать указ, которым предписывалось всякому шведу военного звания, находившемуся в этой провинции под предлогом искания службы, выехать оттуда в определенный срок. Вскоре затем последовала казнь князя Гагарина, наместника Сибирского. Заподозренный и обвиненный в обогащении себя в ущерб казне своего государя, он уже около двух лет томился в темницах Адмиралтейства. Царь уважал его за многие прекрасные качества. Всем известно было, что он великодушно облегчил участь пленных шведов, сосланных в его обширную область, употребив в продолжение первых трех лет их плена более 15 000 руб. своих собственных денег на удовлетворение их нужд. Дочь его была замужем за сыном великого канцлера Головкина, а сын был женат на дочери вице-канцлера Шафирова. Не желая подвергать его всей строгости законов, царь постоянно отсрочивал его казнь и для отмены ее не требовал от него ничего, кроме откровенного во всем сознания. Под этим условием, еще накануне его смерти, он предлагал ему возвращение его имущества и должностей. Но несчастный князь, против которого говорили показания его собственного сына и который выдержал уже несколько пыток кнутом, ни в чем не сознавшись, поставил себе за честь явиться перед виселицей с гордым и нетрепетным челом. Царь велел устроить ее перед домом, в котором собирался Сенат, полагая, что преступления и упорство виновного должны подавить всякое к нему сочувствие в душе людей ему близких. Поэтому те из сенаторов, которые были в родстве с князем, не осмелились уклониться от обязанности присутствовать при его смерти. Они должны были не только скрывать свои чувства при виде этого печального зрелища, но даже обедать с царем и весело пить, по обыкновению. Молодой Гагарин, который еще недавно путешествовал по Европе окруженный блеском и свитой, достойными владельного князя, был разжалован и определен на службу простым матросом. Отеческая нежность побудила Шафирова обмануть доверие, которым облек его царь в этом процессе, и утаить из конфискованного имущества преступника значительную сумму для сохранения ее своему зятю. Впоследствии это было причиной его несчастья.
На другой день после этого трагического события царь уехал в Ригу, где желал встретить герцога голштинского. Его попечениями город этот, совершенно разоренный войной, снова приведен был в цветущее состояние. Таможенный сбор с товаров, которые он получал большею частью из Польши и отправлял в разные порты Балтийского моря и океана, простирался ежегодно до 700 000 талеров. Царь увидел там с удовольствием успехи в разведении большого сада, который он приказал насадить вдоль реки и окончить в три месяца и в котором было уже поставлено 15 000 больших деревьев. Супруга его была с ним, окруженная, согласно воле монарха, царским блеском, который ему всегда был в тягость и который она умела поддерживать с удивительным величием и непринужденностью. Двор ее, который она устраивала совершенно по своему вкусу, был многочислен, правилен, блестящ, и, хотя она не смогла вполне отменить при нем русских обычаев, однако ж немецкие у нее преобладали.
Царь не мог надивиться ее способности и умению превращаться, как он выражался, в императрицу, не забывая, что она не родилась ею. Они часто путешествовали вместе, но всегда в отдельных поездах, отличавшихся – один величественностью своей простоты, другой своей роскошью. Он любил видеть ее всюду. Не было военного смотра, спуска корабля, церемонии или праздника, при которых бы она не являлась. При больших торжествах за ее столом бывали все дамы, а за столом царя одни только вельможи. Его забавляло общество женщин, оживленных вином; поэтому она завела у себя свою перворазрядную любительницу рюмки, заведовавшую у нее угощением [и] напитками и носившую титул обер-шенкши. Когда последней удавалось привести дам в веселое расположение духа, никто из мужчин не смел входить к ним, за исключением царя, который только из особенного благоволения позволял иногда кому-нибудь сопровождать себя. Из угодливости же, не менее для него приятной, Екатерина, уверенная в сердце своего супруга, смеялась над его частыми любовными приключениями, как Ливия над интрижками Августа; но зато и он, рассказывая ей об них, всегда оканчивал словами: «Ничто не может сравниться с тобою».
Как ни дружествен и ни великолепен был прием, сделанный герцогу голштинскому царем, но для первого он получил еще особенную цену по тому расположению, которое высказала ему царица. Вполне уверенная в своем величии, она, не боясь уронить себя, в присутствии принцессы царской крови, герцогини курляндской, сказала угнетенному принцу, что одушевленная сознанием долга, внушаемого ей могуществом, она принимает живое участие в интересах герцога, и для нее, супруги величайшего из смертных, Небо прибавило бы еще славы, даруя ей в зятья того, которого она была бы подданной, если б счастье не изменило Швеции и если б Швеция не нарушила присяги, данной ею дому великого Густава1. Слова эти заставили проливать слезы всех присутствовавших, – так трогательно умела говорить эта государыня. Если б дело зависело от нее, ничто не было бы упущено, чтобы без промедления восстановить Карла Фридриха в его правах. Но хотя влияние ее на душу великого царя могло сделать много, однако ж не все. Она была его второй страстью, государство – первой, и поэтому всегда благоразумно уступала место тому, что должно было предшествовать ей.
В Риге царь сильно заболел горячкой. Чтобы вылечиться от нее, он переселился дней на восемь на корабль. По его мнению, морской воздух восстановлял здоровье, и он редкий день пропускал, не подышав этим воздухом. Вставая с рассветом и обедая в 11 часов утра, он после стола имел привычку соснуть. Для этого стояла постель на фрегате, и он отправлялся туда во всякое время года. Даже когда летом он бывал в Петергофе, воздух обширных садов этого дворца казался ему удушливым, и он всегда спал в Монплезире, домике, одна сторона которого омывается волнами моря, а другая примыкает к большому петергофскому парку. Здесь было его любимое убежище. Он украсил его фламандскими картинами, изображавшими сельские и морские сцены, большей частью забавные.
