Коллектив авторов – От легенды до легенды (страница 178)

Бум!

Кир нехотя отложил гитару и поднялся навстречу другу и менеджеру по продвижению.

— Ты что творишь? Ты на репетиции должен быть! Почему трубку не берешь?! Ты… ты вообще здоров? — Максим с тревогой смотрел на осунувшееся лицо друга. — Да что с тобой?

— Я… — Кир махнул рукой. — Ты не поймешь.

— Это все из-за той девчонки?

Кирилл не ответил. Да и что сказать-то? Как описать словами пустоту, что поселилась в душе? Динка, Настя — две сероглазые, две потери, и обе можно было не допустить.

— Эй, брат, нельзя же так! «Даже боги не могут сделать бывшее небывшим». Это Аристотель сказал. А он был умнее нас. Ты не исправишь прошлое, надо идти вперед!

— Да, — пробормотал Кир. — Вперед…

Он сходил на репетицию. И на вторую тоже. Но перед этим забрел в одну из городских больниц. Возвращался от Макса, ехал по Московскому проспекту, и… потянуло просто. Сел на лавочке в небольшом прогулочном парке. На соседней примостились две женщины — пожилая дама, видимо, с дочерью.

Он взял первый аккорд.

Готовится к операции. Женщина готовится. А дочь проведать пришла.

Страх. Тревога. Надежда. Как превратить это в свет?

Лучи. Робкие, золотистые, пробиваются сквозь густую тучу. Плавно и очень медленно прорезают черноту. Кажется, весь мир превратился в вязкую тучу. В тучу и золотые лучи. И лучей все больше с каждой секундой. Прорываются сквозь темноту, расцветают золотыми звездами.

Он повторял и повторял одну и ту же мелодию, купаясь в золотых лучах. Туч больше не было. Только звезды. Звезды на чистом дневном небе — может ли быть что-то прекрасней?

— Послушайте, — к нему подошла уставшая девушка в белом халате, — здесь все-таки больница, а не подземный переход!

Кирилл кивнул, извиняясь. Что ж, нельзя, значит, нельзя. Но попытаться стоило.

— Подождите! А можно он останется? Пожалуйста? — пожилая женщина спешила к ним, опираясь на руку дочери. — Может, я слишком мнительна, но у меня скоро операция, а я страшно боюсь. А эта его музыка… мне стало спокойней на душе… Он же совсем негромко играл. Пожалуйста!

Две женщины, пожилая и молодая, смотрели на медсестру с надеждой. Кир, глядя куда-то вдаль, молча гладил гитару. Девушка в халате с минуту поколебалась, потом кивнула.

— Только совсем негромко! И недолго. И лучше отойдите в глубь парка.

— Сыграйте еще раз то же самое, — попросила женщина, когда медсестра ушла.

Кирилл улыбнулся. Еще бы не сыграть! Ведь там, в этой игре, свет! Свет, в котором он может искупаться сам и которым может поделиться с другими. Они, конечно, не видят эту красоту, но чувствуют.

На третью репетицию он не пошел. Его ждали в другом месте.

— Кир, ты что здесь делаешь? — «Жигуленок»-такси притормозил у входа в больницу. Максим начал кричать, едва успев вылезти из машины. За ним неуверенно, будто стесняясь, вышла Диана. — Ты что вообще творишь? Неделю на репетициях не появляешься, трубку не берешь! Тебя все ищут! Я совершенно случайно узнал, куда тебя занесло.

— Я не могу, Макс. Не могу больше. Здесь свет. Здесь люди, которым я нужен.

— А там, — Максим потянул его за рукав, — люди, которые платят деньги за твои концерты и диски!

— Здесь боль, которую я могу превратить в золотые лучи. — Кирилл, казалось, совсем не слышал друга. — Как жаль, что ты этого не видишь. Я и сам не всегда… Его невозможно увидеть в зале. Настоящий свет появляется, когда я играю для того, кому действительно нужна помощь. Я играл тогда для Насти…

— Но ведь и Настя была в ЗАЛЕ! — Диана стала перед мужем. — И такие, как она, еще не раз придут на твои концерты! Со сцены тоже можно кому-то помочь!

— Да! — крякнул Максим. — Играй ты в своих больницах, кто мешает. Из твоих волонтерских вылазок можно очень даже хороший пиар-ход сделать.

Кир грустно улыбнулся. Червячок сомнения, выползший на слова Динки, испарился, едва заговорил Макс. Хрустальные облака, золотые лучи, нереально-лазурное небо, взмах черного крыла — все это превратить в банальный пиар-ход?

— Ничего ты не понял, друг. Игра за деньги и игра ради света… Это все равно… все равно что подменять пиво лимонадом! Один раз попробуешь, второй — не захочешь.

— Отлично! А жить ты на что думаешь? — Максим не выдержал, закричал в голос: — Твой свет тебя накормит?! Или за квартиру заплатит?

— Максим, помолчи хоть немного! — Сталь в голосе, сдвинутые брови, Кир еще не видел Диану такой, Макс, привыкший командовать, и тот отшатнулся от жены. — Кирилл, а ты послушай меня. Если тебе так противен… противна игра за деньги, можешь отдавать эти деньги тем же больницам! Шевчук, к примеру, занимается благотворительностью. И другие музыканты. Но при этом не гробят свою жизнь! И… — она запнулась, растерянно заморгала, — и жизнь своих близких.

Кир молча смотрел куда-то вдаль.

— Так. — Максим решил, что он уже достаточно «немного» помолчал. — Или ты, кретин, садишься в такси, или я тебя сейчас в поросячий хвост скручу и в багажник засуну. И в таком виде доставлю на репетицию! Или нет, сначала в наркологический центр заедем, пусть проверят, какой дряни ты нанюхался!

Кир покачал головой:

— Нет. Не скрутишь. И не засунешь. Ты светлее, чем сам думаешь…

— Так! Хватит! Поехали! Диана, скажи ему… что-нибудь!

— Не засунешь ты его никуда! Таксист удрал, мерзавец, — устало проговорила Диана, вновь становясь такой знакомой Динкой. Как же они с Настей похожи!

Макс выматерился.

— Подожди. Вот, послушай… — Кирилл перехватил гитару.

— Да что я, брынканья твоего не слышал? Я…

Хрусталь.

Ударили пальцы по струнам.

Перо. Одинокое. Черное, как смоль. Купается в облаках. Черное на белом. Белое на золотом. И сквозь золотое марево проступает…

…Кирюха, дружище мой, чуть ли не единственный в мире, ты ли это? Поседел, исхудал, в каких-то обносках, поешь перед порогом больницы. Ты в обносках, и ты смеешься, а директор госпиталя не хочет отпускать тебя, потому что вот уже третий безнадежный пациент выкарабкивается за последнюю неделю. За неделю, которую ты провел у порога госпиталя. А я… Это я? Что я там делаю? Нет, невозможно, так не бывает.

…Максим, менеджер мой неутомимый, ты ли это? Постаревший, но все с той же шальной улыбкой. В белом больничном халате. Но нет, ты не болен. Ты — директор этого госпиталя. Госпиталя, открытого как для богатых, так и для бедных. Даже для совсем бедных. Нет, ты все такой же предприимчивый делец, но больше не гонишься ни за прибылью, ни за славой. А гонишься… за чем? Неужели… Нет, невозможно, так не бывает.

…Я ли это? Нет, не я! Не могу я сидеть на собственной кухне в обнимку с этой куклой Кристиной. Сидеть и рыдать в унисон. Только не с ней! Да еще и рассказывать — пока Макс не слышит — о своей, пусть прошедшей, но все еще недогоревшей любви. Только не ей! Она ведь… Она же… Эх! Она тоже потеряла того, кого любила… Пусть своеобразно, но любила. И талантливого перспективного рокера, и свихнувшегося на странных идеях чудака. Чудака, от которого вот уже несколько месяцев нет вестей. Две молодые девушки сидят в обнимку, а за спинами, словно из тумана, возникает пожилое, но такое знакомое лицо. Нет, невозможно, так не бывает.

…Сероглазая, ты ли это? Моя находка и потеря, мой сон — и прекрасный, и страшный одновременно. Ты здесь, ты пришла, ты говоришь о золотых крыльях, о хрустальных облаках, о том, к чему я всю жизнь только стремился. «Мне подарили свет. Почему именно мне?» — «Тебе не дарили. Он уже был в тебе». Ты — мой ангел, ты вернулась, а значит, мне пора уходить. Ноги в мозолях, рубаха истерта, но этот путь будет легким. Сероглазая. Ты вернулась. Невозможно. Так не бывает.

Пальцы бьют по струнам.

Звон. Далекий смех бьется о хрусталь, пытается достучаться, докричаться.

Хрусталь.

Пальцы бьют по струнам.

Макс уже не пытается вырвать из рук гитару.

— Ты… ты… — Максим растерянно топтался на месте, затем неуверенно пробормотал: — Ты представляешь, какой из этого может получиться хит?

— Кирюша, что… Что это было? — Динка очень сильно побледнела.

Кирилл стоял молча, задумчиво разглядывал гитару. Он уже не порывался уйти. Но его больше никто не останавливал…

Глеб Паршин

Хмурая пятница

Динамик над моим ухом взревел, как всегда, неожиданно, пропев при этом, что «знает три слова». Я безуспешно попытался нащупать пульт, раскопал часы под подушкой и с трудом продрал глаза. Кто-то поставил таймер ровно на семь утра. Причем, кроме меня, этого никто не мог сделать. Я тоже знаю три слова.

— …по прогнозу гидрометцентра сегодня продолжительные дожди и дальнейшее понижение температуры, — обрадовал мерзостно бодрый голос из радиоприемника.

Потрясающе. Особенно в преддверии выходных.

Минут через десять где-то в коридоре меня разбудил звон посуды, доносящийся из кухни. Смело толкнув дверь, я обнаружил суетящегося возле холодильника Никодима. Домовой колдовал над завтраком. Из холодильника, словно боевая эскадра космических кораблей в кильватерной колонне, вылетели палка колбасы, солидный кусок сыра, масло в масленке и пара бананов. Колонна летающих объектов проплыла возле моего носа и приземлилась на стол.

— Утро доброе? — осторожно спросил Никодим, критически глядя на мою потрепанную физиономию.

— Это вряд ли.

— Значит, ты тоже почувствовал, — отметил домовой. — Ну, хоть какой-то сдвиг в развитии.

Интересно, о чем это он? Впрочем, его слова тут же вылетели из головы, когда я вспомнил о чашке крепкого чая.