Коллектив авторов – Очерки истории Франции XX–XXI веков. Статьи Н. Н. Наумовой и ее учеников (страница 5)

По свидетельству полковника Хауза[67], на одном из совещаний союзников (30 октября 1918 г.) Клемансо месте с британским премьер-министром Дэвидом Ллойд Джорджем и главой итальянского правительства Витторио Орландо заявили ему, что «Четырнадцать пунктов» не согласовывались с ними, а смысл и цели многих из высказанных Вильсоном тезисов им «просто не понятны». С самого начала Клемансо открыто демонстрировал, что не поддерживает идею отказа от тайной дипломатии: «Я не могу дать согласия на то, чтобы никогда не заключать особых или тайных дипломатических отношений какого-либо рода». В штыки глава французского правительства воспринял и американские предложения по ограничению вооружений и нескрываемый антиколониализм, звучавший во многих выступлениях президента США. Лидеров Франции и Великобритании беспокоили и заявления Вильсона наподобие следующего: «Мне приносит удовлетворение то обстоятельство, что, если нужно, я смогу обратиться к народам Европы через головы их правителей». На совещании 30 октября полковник Хауз, видя недовольство руководителей ведущих государств Антанты различными пунктами американской программы, открыто объявил им, что отказ от заключения перемирия на предложенных Вильсоном принципах сорвет переговоры с Германией и США будут вынуждены обсуждать этот вопрос непосредственно со странами Четвертного союза. «Это будет означать сепаратный мир между Соединенными Штатами и Центральными державами», – возмутился Клемансо; «Возможно», – ответил полковник. «Мое заявление, – телеграфировал он президенту, – произвело на присутствующих разительное впечатление». Разрыв отношений с Вильсоном, воспринимаемым европейским обществом в качестве лидера мирового либерализма, оставил бы неизгладимый отпечаток на политической карьере премьер-министров стран Антанты. Кроме того, прекращение сотрудничества с США серьезно затронуло бы их благосостояние, в частности Франции, полагавшейся на американскую военную помощь и финансовую поддержку в период восстановления. Европейские политики отнеслись к «Четырнадцати пунктам» со скепсисом, но вместе с тем осознавали их идейную силу и воздействие на народы воюющих государств, а также претензии Вильсона на единоличное лидерство в послевоенной системе международных отношений. Даже склонный к сотрудничеству с США Ллойд Джордж назвал американские предложения «очень туманными» и «очень опасными»[68].

В отличие от руководителей европейских стран Антанты, перед которыми открывалась перспектива «решать судьбы мира» с учетом гегемонистских притязаний США на роль политического лидера и «высшего арбитра» в международных делах, население ввергнутых в Первую мировую войну государств однозначно положительно прореагировало на американскую «Программу мира».

Крупнейшие французские газеты, разделявшие проправительственную точку зрения, опубликовали целиком «Четырнадцать пунктов», назвав обращение президента к Конгрессу «историческим событием»[69]. Развернутую и восторженную оценку дал ему 10 января главный редактор «Фигаро», член Французской Академии Альфред Капю: «Программные части поразительно ясны. Невозможно лучше сказать, что полное восстановление [государственности – Н.Н.] королевства Бельгия и возвращение Франции Эльзаса и Лотарингии имеют универсальную моральную ценность … Между союзниками существует полное единство по основным пунктам величайшего в истории сведения счетов. Однако президент Соединенных Штатов идет дальше г-на Ллойд Джорджа и, кажется, дальше г-на Клемансо в вопросе о будущей организации международных отношений. Нам известна [его – Н.Н.] благородная мечта о создании «Лиги наций», способной обеспечить мир посредством незыблемых соглашений … Но то, что приобретено [нами – Н.Н.] и достойно того, чтобы войти в сознание всех народов, это возвышенная общая концепция президента Вильсона, это приглашение Германии занять равное место среди народов мира вместо доминирования над ними. Своими решительными заявлениями послание г-на Вильсона Конгрессу действительно знаменует, по словам самого президента, «моральную кульминацию этой великой войны». Наша точка опоры для продолжения войны на фоне всех существующих сейчас трудностей заключается в нашей правоте и ее единодушном признании нашими союзниками»[70]. При этом Капю полагал, что особенности нового мира будут определены «последними обстоятельствами войны и зависеть исключительно от масштабов победы». Газета «Пти Паризьен» также приветствовала «широту мыслей и высоту взглядов» американского президента, а «Эко де Пари» назвала «Четырнадцать пунктов» «самой амбициозной программой мира, которая когда-либо была озвучена». По словам журналистов из газеты «Ом либр», «ни один добросовестный человек не смог бы придраться к ясной и блистательной программе [Вильсона – Н.Н.]. По всем пунктам президент находится в согласии с сердцем и разумом честных людей. Его речь – настоящий поступок, совершенный как нельзя вовремя, когда Германия, воспользовавшись предательством большевиков, пытается навязать Антанте неприемлемый мир»[71].

В подобном духе высказывались все основные французские газеты. Как уже отмечалось, пункт об отказе от тайной дипломатии шел вразрез с традициями внешнеполитической стратегии европейских государств. Но, например, левая газета «Журналь дю Пёпль» всячески подчеркивала своевременность и целесообразность 1-го пункта «Программы мира» Вильсона, ставя ему в заслугу то, что «он не подражает презрительному молчанию французских лидеров»: для американского президента «дипломатия прошлых лет мертва»[72]. Конечно, «на ура» французская пресса встретила 8-ой пункт документа, непосредственно касавшийся судьбы Эльзаса и Лотарингии.

Программа Вильсона явилась для Франции обоюдоострым оружием. С одной стороны, она ослабляла «воинственный порыв» Центральных держав, усиливая их внутренние противоречия, но, с другой, обостряла отношения правительственных кругов, намеренных довести войну до победного конца, с внутренней оппозицией во Франции и Великобритании. На фоне привлекательно звучавших призывов о мире президента США в изнуренной от войны Франции усиливались идеи пацифизма, разделяемые в первую очередь представителями левого политического крыла. Французские социалисты в своем большинстве положительно встретили «Четырнадцать пунктов» и увидели в них схожесть с собственными взглядами, ожидая немедленной мирной декларации, составленной всеми союзниками «на принципах, определенных президентом Вильсоном»[73]. «Вильсон – новый Жорес!»[74](название статьи влиятельного социалиста и депутата Пьера Реноделя), «Вильсон положит конец государственному эгоизму стран Антанты!»[75]– кричали заголовки публикаций в социалистической газете «Юманите». Умеренный социалист Альбер Тома в «Информасьон» писал, что «президент Вильсон своими неоднократными посланиями обязал страны Антанты соблюдать требования их народов о соблюдении справедливости. Несмотря на все ошибки, неудачи, расторжение союза [имеется в виду отказ Советской России от участия в войне – Н.Н.], именно русская революция побудила западные державы освободить свои мирные предложения от всякого империализма. Сегодня моральная сила Антанты неоспорима»[76]. На заседании Палаты депутатов 11 января ряд социалистов (в том числе и А.Тома) активно поддержали программу Вильсона и призвали французское правительство «инициировать декларирование целей стран Антанты в войне» и их совместное заявление, необходимое для «согласования нюансов сформулированных г-ми Вильсоном и Ллойд Джорджем»[77].

Официальный Вашингтон был в курсе внутриполитической обстановки во Франции. 12 января консул США в Париже Трейси Лэй докладывал в Государственный департамент «о духе перемен, который пронизывает Францию, обремененную своим экономическим и социальным отставанием от Германии, и ослабленную нестабильностью и шаткостью ее правительства»[78]. Он отмечал «угрозу народного волнения, которая нависает над Францией и могла бы привести к прекращению боевых действий». В докладе от 23 марта Лэй вновь сообщил о возросшей волне пацифизма и социальных выступлений во Франции. Программа «Четырнадцать пунктов» стала удобной платформой для усиления борьбы французских пацифистов против Клемансо и его кабинета, ввиду чего Париж не был заинтересован в возникновении широких общественных дискуссий вокруг нее.

Приняв программу Вильсона или скорее сделав вид этого, французское правительство перекрывало возможность для социалистов, поднявших на знамена «Четырнадцать пунктов», обращаться в Вашингтон за поддержкой в их противоборстве с консервативным и воинственным кабинетом Клемансо. Выступая перед Палатой депутатов, Стефан Пишон, новый министр иностранных дел, 15 января заявлял, что «военные цели Франции идентичны целям Великобритании и США: право народов на самоопределение, устранение экономических барьеров, возвращение русских и французских территорий, восстановление Бельгии, Румынии и Сербии, возмещение ущерба 1871 года»[79]– при этом, что весьма показательно, в своей речи он не касался колониальных вопросов.

Разработка главой США «Программы мира», содержавшей американское видение послевоенного мироустройства, не явилась случайным событием. «Четырнадцать пунктов» были составлены в ответ на нежелание политиков Франции и Великобритании четко обозначить свои цели в войне, что могло бы способствовать началу мирных переговоров. Вильсон занял особую позицию и выступил с собственной программой, которая отвечала интересам США и вместе с тем давала «демократический» отпор антивоенным лозунгам большевиков; она стремилась поставить под американский контроль процессы установления мира и усилить деморализующее воздействие пропаганды союзников на германское общество. План мирного урегулирования, выдвинутый президентом и положенный затем в основу Версальского мирного договора 1919 г., стал первым доктринальным документом, воплотившим в себе претензии космополитической элиты США на установление их мировой гегемонии. Вопрос послевоенного мироустройства обострил конфликт несовпадения государственных интересов стран Антанты. Наличие у Вашингтона собственных целей войны, его ставка на лидерство в послевоенном мире превратили США в потенциального соперника ведущих европейских держав.