Коллектив авторов – Новогодние и рождественские рассказы будущих русских классиков (страница 5)
– Конечно, – кивнул папа. От его глаз побежали, словно вспышки лучей, тихие морщинки. – По идее, надо было записать, что ты родилась седьмого. Но в паспорте написано – шестого. Почему?
– Наверное, лучше ближе к рождению, чем дальше от него, – предположила Соня. – Но это же не важно. Все равно я родилась.
– Конечно, не важно. Но все равно, ты еще очень маленькая девочка, и тебе еще рано думать о замужестве.
– А я вырасту мгновенно, папа. Знаешь, есть такое волшебное вещество, которое съедаешь и – бац! – сразу становишься взрослым.
– Да? – Папа втянул воздух и с шумом, надувая щеки, его выпустил. – Вот как… А дашь попробовать? Я тоже хочу мгновенно снова стать ребенком.
Соня засмеялась:
– Нет, папа. Вещество действует только в одну сторону.
– Гм… Скучное какое-то вещество. Одностороннее. Кстати, где ты его взяла?
– У Маленького Мука.
– Какого еще Маленького Мука?
– Того самого, который сбежал от Похитителя Снов, и волшебное вещество с собой прихватил.
– От кого-кого он сбежал?
– Ладно, па. Я пошутила. Конечно же у Маленького Мука есть и обратное вещество, для таких пап-ребенков, как ты. Съешь его и отправишься в детство. Только там тебе будет ужасно скучно, папа.
– Слушай, ну откуда ты это знаешь?
Отец так заинтересовался, что сел перед дочкой на корточки и внимательно посмотрел ей в глаза.
– Да чего тут знать? – пожала плечами, искрясь задумчивой улыбкой, Соня. – Тот, кто уже побывал во взрослых, не сможет быть счастливым в детях.
– Почему?
– Потому что он уже никогда не захочет стать взрослым. А время не останавливается. Да и таблетки от стирания памяти нет.
– Что, даже твой Маленький Мук такую таблетку не изобрел?
– Даже он, папа.
Они помолчали немного, каждый на своем месте и в своем времени. Они оба молчали с какими-то чуть сумасшедшими, блуждающими, словно одинокие астероиды в космосе, улыбками. Потом папа хмуро обвел глазами кухню, вздохнул и с трудом поднялся на ноги.
Соня тоже встала.
Папа подошел к двери в ванную, заметил висящее со вчерашнего вечера на вешалке махровое фиолетовое полотенце, которое оставила его гостья. Он сорвал полотенце, скомкал и бросил его в корзину для грязного белья.
– Папа…
– Да.
Он остановился, но не обернулся. Свесив растрепанные, немытые седоватые волосы, Павел хмуро смотрел вниз и куда-то в сторону.
– Я не возражаю, – сказала Соня.
– Против чего?
– Чтобы к тебе приходили женщины.
– Почему?
– Я понимаю. Я же не маленькая. Тебе нельзя без этого.
– Можно.
– Ты только не приводи, пожалуйста, их очень часто. Или сам езди к ним, я же не маленькая. Могу уже сама оставаться дома. Я и ночевать сама могу, ты не думай…
– Соня…
– И только, пожалуйста, не женись очень быстро. Дай мне немного вырасти.
– Сонька…
– Что?
– Ты говоришь так, словно тебе не се… не восемь лет.
– А я сейчас вообще не знаю, сколько мне лет. Я вообще сейчас, кажется, тебя старше, папа.
Отец посмотрел на Соню, жевнул губами, кивнул. Потом, сощурившись, глянул в какую-то точку перед собой – потерянно, хмуро, брезгливо.
– Хорошо… – медленно сказал он и покачал головой. – Я и пить больше не буду.
– Не обещай, – сказала девочка, – просто не будь. А будь со мной.
– Сонька…
Отец шагнул к ней, распахнув глаза так резко и широко, словно подпалил их вспышкой огня. Но остановился. Потух. Сжал пальцы в кулаки, потер костяшками кулака по руке, как бы соскребая что-то с кожи.
– Ты ангел? – поднял он голову.
Соня пожала маленькими плечами и чуть развела в стороны длинные тонкие руки. Глаза ее тихо искрились.
– Все дети – ангелы, говорят, папа. Но я же уже большая.
Она еще хотела добавить, что мама сейчас наверняка находится среди ангелов. Но промолчала, понимая, что кожа ее папы сейчас тонкая, как мокрая бумага, она может порваться навсегда, и лучше пусть она хоть немного высохнет.
Отец потерянно смотрел куда-то вперед сквозь стоящую перед ним дочь, и бегущие лучики вокруг его глаз постепенно останавливались, замирали. Соня тоже стояла тихо. Прекратился дождь за окном, перестала дребезжать оконная рама.
Снежный шар замер, перестал крутиться. И даже вечно движущийся звездный свет остановился, застыл молочными нитями в иссиня-черном пространстве.
Подождав какое-то время, тишина закончилась.
За дверью что-то глухо стукнуло. Послышался шорох, гул.
«Дзы-ынь!»
Это был звонок в дверь.
Отец медленно, мало что понимая, повернул голову к двери.
«Дзы-ынь! Дзы-ы-ы-ынь!» – пела песня пилы и колокольчика.
– Странно, кто это? – услышала Соня сиплый голос отца. – Мы никого не звали…
Он подошел к двери, прислушался.
Когда звонок снова дзынькнул, отец негромко, натужно, командным тоном выкрикнул:
– Кто это там?
– Это я, Паша. Открывай, черт, я…
Отец прильнул к глазку и отпер дверь.
В квартиру ввалился, весь в снегу – даже на меховой шапке застыла пушистая горка, – бородач, грохнул чемодан на колесиках на пол.
– Что, не ожидали? А?
И задрожал грохочущим смехом, тряся бородой, с которой сыпался снег и ледяная крошка.