Коллектив авторов – Новогодние и рождественские рассказы будущих русских классиков (страница 2)
– Я сумею уговорить, вы только подскажите, к кому обратиться. – Ее глазенки выпрыгивали из-под шапки и горели жалобными свечечками.
– Я целый день по приютам собачьим ездил, устал, ноги еле передвигаю. Не могу сейчас рыться в записях. Дитя, давай увидимся после Нового года.
– Простите меня, но моя беда… тоже…
Лина сквозь слезы поведала про императорскую чашку, про бабушку, про семейную историю, хранившуюся в этой посудине незримым чародейским зельем.
– Ладно, дитя, повспоминаю, но не сегодня. Я страшно устал и расстроен. – Он всем видом демонстрировал, что визит завершен.
Лина вышла на улицу. Кобальтовые сумерки в цвет разбитой чашки замигали задорными гирляндами, будто царь-птица распустила хвост и плескала волшебством в темноту. Ноги не шли домой, как ни заставляла, в голове прочно поселился пропавший Филька. Потерять единственную родную душу, да еще и на Новый год! Как же коротать самую важную ночь в одиночестве? Кого обнимать? Кому шептать на ухо заветные желания? Еще есть пара часов, она может проверить: вдруг да выгорит?!
Лина прыгнула в метро и покатила в ближайший собачий приют. Конечно, никакого лабрадора там не видели: Новый год на носу, у всех на уме только закуски и десерты. Неудачница побродила вдоль вольеров, потрепала за ухом каких-то беспородных милах, оставила сторожу приметы пропавшего Фили и опять нырнула в густой поток шуршащих пакетов.
Ноги отчаянно промокли, сырой питерский сквозняк пробрался в рукава и расшалился, грозил покусать за локти, плечи, сожрать всю целиком. В следующем приюте ее снова постигло разочарование. А чего ждать? Ведь Илья Валентинович сказал, что уже объездил их днем. Сумерки превратились в полноценный вечер, с обязательными «Джингл белс» и подвыпившими ухарями. Точно пора домой. Она вышла на «Гостином дворе», чтобы в последний раз заглянуть в витрины антикварок. На крыльце снова мялся давешний Дед Мороз в синем тулупе, но уже без посоха. У его ног напуганной поземкой суетился лабрадор.
– Это ваш? – Лина не верила в чудеса, но ведь нынче не простой вечер, а канун самого волшебного праздника.
– Нет, – он внимательно заглянул под ее кудряшки, – приблудился.
Шальная надежда прострелила черепушку, аж в ушах зазвенело.
– Можно мне его забрать?
– Бери, конечно. – Дед Мороз обрадовался, полез в пустой мешок. – А вот тебе, девочка, и… – Он разочарованно развел руками.
– Не надо ничего, я уже большая, – великодушно отмахнулась Лина.
Она взяла лабрадора за ошейник и испугалась. А вдруг это не тот? На Новый год, конечно, чудеса случаются, но сегодня у нее явно невезучий день.
Илья Валентинович снова долго не открывал, наверное, заснул. В конце концов дверь медленно отворилась, но Лина уже поняла по Филиному поведению, что не ошиблась. Едва завидев серый дом-буханку, пес начал счастливо повизгивать, в подъезде нетерпеливо перепрыгивал через ступеньки и с ликованием кружился вокруг своей спасительницы, как будто водил хоровод. Ладно, хоть одно доброе дело ей зачтется, не так жутко будет перед бабой Васей ответ держать.
– А я тебе адресок нашел, – сказал Илья Валентинович, отбиваясь от бурных ласк любимца. – Вот, Марк Саныч, мой добрый приятель. У него есть такая же чашка, только, боюсь, не уступит. С ней связана какая-то любовная история, так что особливо не мечтай.
– Поняла-поняла, буду ползать на коленях, пока не уломаю!
Она схватила адрес и помчалась вниз по лестнице под доброжелательный лай и брошенное вдогонку: «Я ему позвоню, предупрежу».
Нежданно-негаданно небеса расщедрились на снег. Праздничные фонари снисходительно позволяли снежинкам кружиться в неоновых шатрах: мол, ладно, сегодня праздник, сегодня всем можно помечтать. Лина залюбовалась, ее мысли плясали в снежной кадрили, не желали угомониться. Домой или все-таки к Марку Санычу? Ма и ба обрывали телефон, надо домой. Но ведь сегодня самый подходящий вечер для чудес, теперь Лина точно это знала.
К Марку Санычу она нагрянула запорошенная и разрумянившаяся. Он открыл сразу, наверное, ждал гостей. Синяя кофта с замшевыми плечами и большим накладным карманом на груди не скрывала военную выправку, наоборот, подчеркивала. Седые усики и тонкий профиль с маленькой аристократичной горбинкой на сухом носу придавали ему сходство с белым офицером из старых советских фильмов про революцию. Он распахнул дверь. Лина без страха вступила в светлую прихожую, состроила жалобную мину. Глубоко посаженные серые глаза пару секунд внимательно оглядывали непрошеную гостью, потом хозяин квартиры изменился в лице, схватился за сердце и прошептал ее имя:
– Василина? Какими судьбами ты такая… опять?.. Или я уже умер?
– Нет, вы не умерли. Я насчет чашки, императорской…
А дома перед осиротевшим сервантом нервничала баба Вася, подправляя блюда с румяной уткой и непременным оливье. Уже пора за стол садиться, а внучка пропала. Времена неспокойные, нечего малой шебуршить по темнякам под Новый год. Она, разумеется, сразу заметила пустующее место, где почти сорок лет стояла заветная чашка кобальтового фарфора. Это была когда-то пара. Василина с детства мечтала, что из этих чашек всю жизнь будет распивать чаи со своей любовью – единственной, еще со школьной скамьи. Друг напротив друга каждый вечер до самой старости. Это он подарил ей чайную пару на шестнадцатилетие в придачу к своему сердцу. Ничего красивее босоногая челябинская девчонка до этого не видела. И когда он поехал поступать в военное училище, она положила ему одну чашку, заботливо завернула в домовязаный свитер. Так и положено, чтобы одна – ей, а другая – ему.
Потом были тысячи шпал, гудящие дымные поезда, редкие встречи и долгие разлуки. Она навещала его в Ульяновске, он приезжал на каникулы домой, каждую встречу они все подробнее и подробнее мечтали о свадьбе, составляли списки гостей, выбирали угощенья. А потом пришла его мать, залитая слезами, неверно стоящая на ногах, как подтаявшее в жару мороженое – влажное и грозящее опрокинуться навзничь, на грязный асфальт, забрызгать ни в чем не повинных прохожих своим горем. Она все повторяла, как заклятье, страшное слово «Афганистан». Больше Василина его не видела. Школьная любовь пропала, осталась только императорская чашка и Линина мама, родившаяся через восемь месяцев после самых сладких каникул молодого курсанта.
Сначала Вася искала его, писала, плакала, потом боль затерлась, спряталась в хлопотах, осталась только нарядная кобальтовая чашка с райской птицей, обещающей счастье, но, наверное, не в этой жизни. Переехала в Питер вслед за дочей, притащила с собой сервант и чашку. Да, жалко фарфоровой памяти – сокровища всей жизни, но сейчас бабушку больше тревожило отсутствие внучки-егозы.
Когда в двери заворочался ключ, в груди у бабы Васи потеплело. Наконец-то! Родной голосок пролепетал из прихожей:
– А я не одна, ба.
Василина Андреевна подняла глаза и обомлела: в дверях стоял Марк – ее первая и единственная любовь. Постаревший, но все еще импозантный. Она последний раз видела его на вокзале, в очередной раз провожая на учебу. И вот теперь, спустя целую жизнь, он стоял в дверях рядом с поникшей Линой и держал в руках фарфоровую чашку с жар-птицей и золотым ободком.
– Где ты был? – Она спросила так, будто он вышел за хлебом, а вернулся спустя неделю.
– Так вышло: ранение, плен, очнулся в американском госпитале, перевезли в США, долго лечили. Потом работал… на них, не мог отказаться после того, как меня спасли и из-под обстрела вынесли. Потом нельзя было возвращаться. Просто жил на пособие, преподавал русский язык. Так прошло тридцать лет, и тогда я решил вернуться. Тебя искал в Челябинске, знакомых расспрашивал. Потом перестал, думал, ты давно замужем и счастлива. В Питер переехал пять лет назад, квартиру в наследство получил. Теперь… – Он беспомощно развел руками.
– А как ты… почему… где… как?
Баба Вася маленькими шажочками приблизилась к Марку Санычу, показала глазами на Лину, снова перевела взгляд на него и протянула руку, как будто хотела потрогать, убедиться, что настоящий.
– Так ведь Новый год. А значит – любые чудеса случаются. – Он улыбнулся и неуверенно раскрыл объятия.
Лина внутренним чутьем поняла, что сейчас можно, и тоненько пропищала:
– Баб Вася, прости, я чашку твою разбила, но деда тебе свою отдаст.
Она сама испугалась, что назвала Марка Саныча домашним прозвищем «деда», оно само вылетело, невзначай, но никто, кажется, так и не обратил на это внимания.
Игорь Быков
Ватный человечек
Тяжеленный «бентли» внезапно смолк, медленно подкатился к обочине и замер. В салоне стало так тихо, что слышалось напряженное дыхание пассажира, который тут же грубо возмутился:
– Эй, ты что делаешь?
Водитель побледнел, но, пересилив себя, тихо ответил:
– Аркадий Петрович, сигнализация тестирует двигатель. Две минуты.
– Я вижу, что двигатель! – Возглас перешел в злобный шепот. – Если опоздаю, ты у меня остаток жизни телегу водить будешь, понял? Понял?!
– Да.
– Так делай что-нибудь! Не сиди.
Аркадий Петрович мельком глянул на циферблат «ролекса», схватил дубленку и с досадой толкнул дверь. Под лакированными туфлями заскрипел снег. Он оделся, нетерпеливо прошелся туда-сюда, прислушиваясь, как водитель суетится с фонариком под капотом, сплюнул и достал сигареты. И, уже щелкнув зажигалкой, вдруг заметил, что рядом из сугроба на обочине торчит странная палка. Рука остановилась. «Новогодние сюрпризы, едрена мать! – пронеслось в голове. – Давно пора быть в Цюрихе, а я, как последний лох, застрял на Шереметьевской трассе».