Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 59)

Однако время от времени протоколы демонстрировали своего рода сбои в логике и последовательности обсуждений. В некоторых протоколах тематика обсуждаемого доклада уходила на второй план, ставя в центр внимания вопросы, волновавшие собравшихся коммунистов, но не вынесенные в повестку собрания. Так, например, на собрании 4 марта 1966 года в колхозе «Красное знамя» Мигачевскго сельсовета обсуждались два вопроса: проекты директив к XXIII съезду КПСС по пятому пятилетнему плану развития народного хозяйства СССР и отчет о работе сельского клуба в 1965 году. Хотя первый вопрос касался общесоюзной повестки, коммунистов интересовали конкретные вопросы, касавшиеся жизни в совхозе. Они спрашивали: «Дадут ли трактор нашему колхозу в 1966 году?»[854] Похожим образом проходило собрание в совхозе «Борьба» в 1960 году. После доклада представителя Кирилловского райкома А. А. Батулиной, посвященного «итогам декабрьского пленума», коммунисты перевели разговор на показатели социалистических обязательств в своем колхозе и обсуждали, должны ли они брать завышенные обязательства, если точно уверены в их невыполнении[855].

Общий связный нарратив партийного собрания (и протокола), выстроенный вокруг заранее заданной тематики повестки дня, оказывается разорван дискуссией. Эта дискуссия, зачастую весьма критическая по отношению к докладу или совершенно доклада не касавшаяся, но запечатленная в протоколе в разделе реплик и комментариев к докладу, велась на тему, никак не связанную ни с заявленным докладом, ни с последующей резолюцией собрания. Подобный разрыв семантической структуры нарратива происходил, как правило, в пределах раздела «Вопросы и реплики». Решения и постановления собрания снова возвращались к заявленной докладчиком теме, игнорируя озвученные во время обсуждения доклада производственные проблемы. Хотя далеко не все протоколы включали в себя семантический разрыв, их частотность в общем корпусе документов была высокой, а противоречие заявленной и обсуждаемой тем, как правило, очень наглядным.

Можно заметить, что наличие семантического разрыва в протоколах находится в зависимости от повестки дня конкретного собрания и его характера. Чем более конкретными были вопросы обсуждения, тем меньше была вероятность его появления. На закрытых собраниях, где собирались только коммунисты, семантический разрыв также не наблюдался. Иным словами, он присутствовал в протоколах тех собраний, на которых собиралось значительное число людей, не вовлеченных напрямую в партийную работу. Происходило это только тогда, когда в качестве темы для обсуждения людям предлагались далекие от жизни вопросы.

Мы предполагаем, что такого рода нарушения повествования не были случайными и имели определенную прагматику. Существует несколько причин появления семантических разрывов. С одной стороны, они отражали ожидания рядовых участников от партийного собрания. Пришедшие на партсобрание люди рассматривали его как инструмент решения производственных и бытовых проблем, поэтому они предпочитали обсуждать насущные вопросы жизни своей местности, а не внешнеполитический курс СССР. С другой стороны, семантический разрыв раскрывает специфические функции партийного собрания и его протоколов как института по воспитанию коммунистов.

Ярким примером семантического разрыва может служить протокол заседания кустового партийного собрания Тикшинского, Тикшезерского и Хаудо-Порожского лесозаготовительных пунктов (ЛЗП) от 14 июля 1967 года, на котором рассматривали вопрос об итогах июньского Пленума ЦК КПСС. Докладывал первый секретарь райкома Кузьмин В. Ф. Текст его доклада в протоколе отсутствует, однако из постановления заседания, а также из имеющихся материалов июньского (1967 года) Пленума ЦК КПСС становится ясно, что оно было посвящено обсуждению позиции СССР в отношении Шестидневной войны между Израилем, с одной стороны, и Египтом, Сирией, Иорданией, Ираком и Алжиром, с другой. Центральным событием Пленума стал доклад Л. И. Брежнева «О положении на Ближнем Востоке в связи с агрессией Израиля».

За докладом первого секретаря последовало шесть выступлений коммунистов леспромхоза, каждое из которых начиналось с декларации безоговорочной поддержки ими позиции ЦК КПСС в отношении Израиля и продолжалось критикой конкретных проблем лесозаготовительного пункта. Так, Семенов Ф. К. говорил: «Я тоже целиком и полностью одобряю решения июньского пленума ЦК КПСС. Но хочу сказать что в ЛЗП очень низкая дисциплина, причём это все связано с руководством, с Начальником и также с механиком. ‹…› Шаллиев Ф. Ф. говорил что я целиком и полностью одобряю политику нашей партии, но хочу сказать, что в ЛЗП очень низкая дисциплина много стало появляться пьяниц, а это является потому что руководство ЛЗП в особенности начальник тов. Естадоев большинство рыбачить а днем отдыхает, и нужно подумать о работе ЛЗП. Ключеров говорил что я тоже целиком и полностью одобряю решения нашей партии Июньского пленума. Хочу сказать что очень плохо обеспечивали автобаза машинами, раньше выделяли 5-6 машин, а в это время ни одной не выделяют. Этими машинами мы не можем обеспечить вывозку продуктов»[856]. Последним выступил секретарь парткома Ругозерского леспромхоза Б. А. Барбалюк, реплика которого была построена по тому же принципу: «Наша партия очень мудро приняла решения по отношению с агрессией Израиля против Арабских стран и одобряло решение июньского пленума ЦК КПСС. Сейчас после этого нашего собрания сразу составить график по читкам и разъяснению материалов по Июньскому пленуму ЦК КПСС. Плохо сложилась работа на лесозаготовках, очень слабая дисциплина. Нужно наладить товарищеские суды, чтобы они работали»[857]. Однако резолюция собрания не откликалась на обсуждение, она полностью воспроизводила необходимые элементы «авторитетного дискурса» и была лишена каких бы то ни было отсылок к производственным проблемам лесопунктов[858].

Анализируя данный случай, мы могли бы вслед за Алексеем Юрчаком предположить, что нарушение логики повествования в протоколе обусловлено необходимостью соблюсти форму, предполагающую обязательное наличие критических реплик и вопросов, содержательно не вполне уместных при обсуждении резолюций ЦК КПСС. Иными словами, мы видим главенство формы над содержанием, которое заставляет участников заседания в положенном месте критиковать локальное руководство на производстве вместо обязательной по форме критики в адрес руководства партии. При этом данная критика носит скорее ритуальный характер, не отражается в резолюции и, следовательно, не предполагает никаких действий со стороны руководства ЛЗП или ЛПХ. Однако такое объяснение представляется нам неполным. Мы думаем, что в данном случае ритуальная форма, предполагавшая обязательный элемент критики, переставала быть самоцелью, а становилась важнейшим коммуникативным элементом встречи.

Эта догадка подтверждается свидетельством одного из наших респондентов, емко сформулировавшего это следующим образом: «Партийное собрание – это возможность высказаться, быть услышанным». По его мнению, заседания и протоколы партийных собраний были средством коммуникации между низовыми партийными организациями и райкомами партии. Поэтому коммунисты высказывались и критиковали руководство в любой ситуации, когда форма собрания позволяла это делать. Он говорил:

…Директора леспромхозов являлись коммунистами. ‹…› И назначали-то директора только по рекомендации партии. ‹…› Если говорить о том, что внутри творится – столовая, там не работает, вот такую бытовую мелочь, на уровне бытовых, директор, слушая это, понимает, что в протоколе это записано, и это дойдёт до райкома партии. (Усмехается) Соберется на бюро и скажет: «Ну что Геннадий Климентич, – Смирнов, там, – что у тебя в Ондозере столовая-то два дня не работает? Ты чего, совсем распустился, что ли? Ты забыл, кто тебя рекомендовал на это место? Давай, наводи порядок со столовой». ‹…› Так что вот таким образом они влияли на ситуацию, которая проходила, – внутрибытовую и другую[859].

В другом примере информант рассказывал о том, как рядовые партийцы использовали партийные собрания, чтобы заявить о своих требованиях:

Вплоть до того, как на партийном собрании поднимались… какая-то нянечка. Вот она считает что главная проблема – не хватает одеял для детей. Почему она не может проблему озвучить как коммунист? Естественно, она свою отрасль возьмет – там, работает нянечкой в садике. Поэтому получается так что… Поднялся, там, сторож – он сказал одно. А лесовозник сказал, что у меня колёс не хватает. Это ж… ‹…› Партийное собрание – это возможность высказаться, быть услышанным. Выслушать. И, наверное, есть надежда, что что-то изменится[860].

Прагматичное использование партийных собраний и их протоколов для решения бытовых или производственных проблем сельских сообществ, по-видимому, соответствовало представлениям сельских коммунистов о предназначении этих встреч. При этом соблюдение формы их проведения говорит о том, что сельские коммунисты не хуже своих коллег из городских организаций чувствовали, что следование форме авторитетного дискурса дает им рычаги влияния на ситуацию. Логика обсуждения реальности, формализованная протоколом партсобрания, а именно докладом, вопросами, решениями и постановлениями, предполагала место для критического высказывания. Если жанр партийного доклада, при всей его противоречивой внутренней структуре, в общем и целом располагал к «оптимистическому взгляду» на обсуждаемую проблему, то раздел вопросов должен был указать на сложности и недостатки в жизни партийной ячейки или жизни совхоза или леспромхоза. Исключительно положительные моменты в жизни страны, колхоза или парторганизации, описанные в докладе, не отвечали принципу «тотального» описания реальности и противоречили бы логике «объективного» ее представления. Поэтому, не рискуя критиковать высшее советское руководство, сельские коммунисты «переводили стрелки» на недостатки в своем колхозе или хозяйстве, тем самым добиваясь баланса положительного и отрицательного и «всесторонней оценки» в описании окружавшей их повседневности. Другими словами, с точки зрения логики составлявших протоколы людей, в СССР принимались правильные решения, в то время как на местах были отдельные недостатки, которые и следовало видеть и называть. Однако эта важная деталь не противоречила тому, что режим официальной публичности предполагал обсуждение дел на местах, а не был исключительно имитацией. И в этом смысле партсобрания несомненно являлись пространством публичных обсуждений.