Коллектив авторов – Несовершенная публичная сфера. История режимов публичности в России (страница 108)

Благодаря тому, что высокоскоростной интернет в России становится все более доступным, роль таких видеохостингов, как YouTube, с точки зрения возможности контролировать информационный поток заметно изменилась. Навальный и его сторонники начали пользоваться этой платформой давно и с того момента, как Навальный выдвигал свою кандидатуру на пост мэра Москвы в 2013 году, регулярно выкладывали видеоролики на своем YouTube-канале. Но насколько оправданно было бы называть эту площадку частью альтернативной публичной сферы? Вероятно, именно тот факт, что сайт составлял все более ощутимую конкуренцию кабельному телевидению, побудил Усманова к такому нетипичному для представителя российской элиты шагу – ввязаться в словесную баталию. (Усманов, который некогда был одним из крупнейших акционеров Facebook и вложил много средств в российские онлайн-медиа, должен как никто понимать, какую большую роль эти медиа играют.) В этом диалоге на YouTube между олигархом и оппозиционером, борющимся с коррупцией, первый рисковал куда больше. По крайней мере в этом публичном пространстве «язык мемов» ценится куда выше, чем «конкретный язык» «мужика» (или бандита из 1990‐х – зависит от точки зрения). Нападая на Навального, блогера со стажем, в его родной стихии, Усманов, которому пришлось завести страницу «ВКонтакте» только для того, чтобы разместить свое обращение, априори вторгался в незнакомую ему область и обеспечивал Навальному еще больше внимания, чем тот уже успел привлечь своими расследованиями. Если он ставил себе цель защитить свое имя от публичных обвинений не только во взяточничестве и коррупции, но и в изнасиловании, тогда его попытку, несмотря на явно дилетантскую подачу и вульгарную стилистику его речи (или даже благодаря им), можно назвать успешной. Среди представителей чиновничьего аппарата и близких к нему людей, которые высказывались на эту тему, Усманов завоевал доверие тем, что решился ответить Навальному на его же условиях. К тому же эта попытка, как отметил сам Навальный, в некоторой степени отвлекла нежелательное внимание от Медведева, против которого прежде всего и было изначально направлено расследование.

Для меня в данном случае важнее, что диалог между Усмановым и Навальным и внимание, которое он к себе привлек, можно считать объективными симптомами того состояния, в котором оказался российский политический дискурс за семнадцать лет (на тот момент) путинской власти. Перепалка на YouTube, которая в данном случае приобрела статус публичной дискуссии, привела к личному – по крайней мере виртуальному – столкновению между двумя политическими оппонентами в ситуации, когда те, кто наделен властью, обычно не стремятся просто говорить, потому что обладают исключительным правом действовать. В той мере, в какой такие дискуссии свидетельствуют о том, что элита вынуждена публично отвечать за свои действия, их, несомненно, следует приветствовать. Но с точки зрения как формы, так и содержания они лишь жалкая пародия на оживленный обмен мнениями, который предполагают традиционные публичные дебаты. Такой формат позволил одной стороне уклониться от ответа на обвинения другой, опровергать эти обвинения стало необязательно, а все напряжение, которое создается в таких дискуссиях за счет эффекта присутствия, сошло на нет. И в словах Явлинского об отсутствии более обширных институтов гражданского общества есть доля истины. Из-за их отсутствия возникает сомнение, что социальное может преобразоваться в гражданское, а затем и в политическое, но все же дискуссия в интернете лучше, чем отсутствие таковой. Кроме того, в плане содержания можно сказать, что обмен видеороликами не так уж далек от дебатов «вживую», которые в эпоху телевидения тоже могут восприниматься как «пиар-шоу», если воспользоваться выражением Явлинского. И, в конце концов, все эти недостатки объясняются скорее не ограниченными возможностями самого канала, а тем, каким образом он используется, равно как и тем, что публичная дискуссия в России всегда носила весьма условный характер[1491]. В то же время посты Навального оказались более успешными в другом отношении – они побудили его сторонников к действиям и к участию в публичных демонстрациях. Почти все посты Навального – и сами видеоролики, и прикрепленные к ним комментарии – содержали призывы принять участие в акциях протеста на День России и склонить к тому же других. Несмотря на то что несанкционированные протесты запрещены федеральным законодательством, 12 июня около 50–98 тысяч граждан в 154 российских городах вышли на улицы – среди них было много тех, для кого интернет является естественной средой обитания и основным, если не единственным источником информации[1492]. Учитывая, что Навальному доступ к популярным СМИ, по сути, закрыт, логично предположить, что разоблачения Медведева, Усманова и других высших чиновников, которых Навальный обвинил в коррупции, сыграли ключевую роль в организации массовых протестов. Поэтому правильнее было бы сказать не то, что в России отсутствует публичная сфера или «суд общественного мнения», а что за почти двадцать лет путинского режима официальный политический дискурс в России испытывает все большее давление со стороны другой, сетевой публичной сферы, которая предоставляет гражданам альтернативные каналы и язык для восприятия, отображения и критики окружающих их реалий. Интернет и социальные сети сделали расстановку сил в дискуссии менее однозначной: слова приобрели больший вес за счет влиятельности социальных медиа, которые, будучи изначально средством частной коммуникации, дали возможность распространять информацию и воздействовать на общественное мнение. На риторическом уровне это воздействие проявляется в форме нового языка публичной критики, изобилующего мемами и создающего альтернативу традиционному делению на «официальный» и «неофициальный» дискурс. Как видно из рассмотренного случая, контролировать эту альтернативную среду властям удается с переменным успехом, поэтому они все чаще прибегают к законодательным мерам, чтобы ограничить свободу высказывания в Сети (о чем свидетельствует закон, который был принят в марте 2019 года, запрещающий выражать в интернете «неуважение к власти»). Если это действительно так, то борьба будет происходить прежде всего между, с одной стороны, распространением, утверждением и все большей влиятельностью политических дискуссий в интернете, что объясняется демографическими факторами, и, с другой стороны, попытками существующих государственных институтов контролировать, сдерживать и как-то ограничивать свободные и открытые дебаты в Сети[1493].

Эллен Руттен[1494]

Несовершенство и публичная сфера: Эпилог[1495]

Сборник «Несовершенная публичная сфера» – это не просто диалог с мышлением Хабермаса и его оппонентов. Авторы сборника предлагают коллективный взгляд на русскую историю через призму публичности и публичной речи. Их анализ помогает понять, как работали и работают в русскоязычных сообществах различные формы дебатов, полемики, творческих проектов, пропаганды, а также контроля и насилия со стороны различных социальных сил, от государственных до радикально оппозиционных.

Польза такого взгляда на историю давно известна русскоязычным исследователям: Хабермаса охотно переводят и читают на русском еще с конца 1990‐х, а в русскоязычном научном дискурсе его идеи встречаются в монографиях, сборниках и учебниках самых разных дисциплин, включая право, социологию, политологию, историографию и исследования медиа (в качестве особенно плодотворного примера уже была упомянута недавно изданная история публичных дебатов под редакцией Николая Вахтина и Бориса Фирсова)[1496].

Ценность данного сборника состоит в систематической работе авторов с социальными вопросами, впервые заданными Хабермасом и его критиками. Понятие «публичная сфера» для его составителей не просто полезный концепт для работы с русскоязычными материалами. Весь сборник построен вокруг двух ключевых вопросов: что происходит, когда теория или, лучше, теории публичной сферы применяются к разным периодам русской истории и как, в свою очередь, русские кейсы могут уточнять или сгущать существующие концептуализации публичности? Отталкиваясь от этих двух взаимосвязанных центральных вопросов, авторы задают другие, более детальные: какие формы и функции принимала публичная сфера в течение российской истории? Какие принимает она сегодня? Как и почему режимы публичности менялись в России со временем? Как выглядят их материальные инфраструктуры? Кто формирует эти режимы? Кто ответствен за интервенции и изменения в российской публичной сфере? Наконец, корректно ли говорить о подобной якобы гегемонической сфере или правильнее рассуждать о множественных, противоборствующих «публичных сферах»? И если так, то как разные публичные сферы и дискурсы соотносятся и конкурируют внутри России? Авторы сборника работают с этими вопросами в хронологически упорядоченных главах. Изучая режимы публичности – от культуры публичной речи Карамзина до блогов и политических ток-шоу 2010‐х, – они рисуют масштабное и яркое историческое полотно, а составители справедливо отрекаются от попытки подвести его детали под кальку общих выводов.