Коллектив авторов – Морские досуги №6 (страница 45)
Обрадовался. В восторге совал домашним в носы медпаспорт моряка, где двенадцать подписей разных эскулапов официально подтверждали моё богатырское здоровье, отсутствие в крови допинга, мешающего зачатию, и чистый венерический анамнез. Часто тогда вспоминал об одной добрачной женщине, твёрдо утверждавшей, что я стал отцом её ребёнка. Но сей аргумент придержал из соображений гуманности к жене на крайний случай. Сказал, что вряд ли в этом институте есть медсёстры в моём вкусе — и сбежал в рейс. Все испугались того побега и скопом решили, что институтские подозрения не напрасны. У самого за шиворот холодной змеёй закрались сомнения. А вдруг!.. Надо было сбежать раньше, потому как от испуга моим невозвращением жена срочно понесла, о чём торжественно радиограмнули на радость мне и экипажу, срочно погрязшему в замечательном двухдневном загуле по законному поводу. Позади тот рейс, три месяца отпуска, сессия в институте. Вот и следующий рейс. Время шло, а оно не рожалось (тогда не умели точно определять пол ребёнка). Подошла к концу третья неделя за днём обещанного врачами отцовства. Тишина. Мои «радио» на пол месячной зарплаты без ответа. Думай шохошь. Док хренеет от ежедневных персональных лекций мне о протекании первой беременности, высоком статистическом проценте таких задержек, нормальности происходящего. Когда чувствует, что неубедителен, а моё неверие лекциям начинает приобретать агрессивно-угрожающие формы, идёт на крайние меры — путём наливания неразбавленного спирта в мензурки, и пьёт вместе со мной. Запиваем колой, заедаем «мальборой». Тропики. Переход через Атлантику Турбо — Антверпен. Вахта. Дизеля сиротливо молотят на «полный» с некоторым некритичным недоливом масла в лубрикаторы. Механик, то бишь я, занят. Он поёт «Чёрный ворон, что ты вьёшься, да над моею головой, ты добы-и-чи-и не дождё-о-шься, чёрный ворон, я да не тво-о-о-й». Поёт громко, заунывно, с выражением, глядя влажными глазами не на приборы — в небеса, где летает тот самый ворон. Поршни, шатуны, форсунки забыты, летают сами по себе. Автоматика в помощь. Аварийная сигнализация молчит, и хорошо. Петь не мешает. Время. Нужно делать обход, заполнять вахтенный журнал на сдачу. Ворон не отпускает. Вьётся, гад летючий. Вдруг распахивается дверь в ЦПУ, и с грохотом работающих машин врывается толпа моряков во главе со стармехом. Ворона как ветром сдуло. Впереди — не помню кто с запелёнутым по всей положенной форме младенцем-куклой. Всё это перевязано яркой атласной розовой лентой, под которой — жёлтый бланк радиограммы от тёщи: Свершилось!!!
И… розочка, искусно сделанная из папье-маше, как потом выяснилось, одним из матросов. Па-а-па-а-а-а! Ура-а-а-а!!! Хотели качать, но подбросить было некуда, подволок (потолок) в ЦПУ низкий. Вдоволь наобнимали, намяли длань мозолистую, радовались, как будто у каждого по дочке народилось. Надо ж, как достал всех.
Кто-то за меня сделал обход. Дед велел подписать чистый лист журнала, мол, сменщик сам заполнит, и под белы рученьки вывели молодого папашу из машины прям в столовую, прям в вахтенных шортах и сандалиях.
А там стол накрыт почти шикарный. Капитан с замполитом и весь остальной экипаж, свободный от вахт — все аки в праздник, самый что ни на есть государственный! После первых тостов шепнул артельщику, чтоб нёс по-скорому весь запас «тропического» вина, накопленный мной с начала рейса именно к этому случаю.
Я стал отцом. Взял и стал. Из меня каким-то чудесным образом произошла дочура, новый человечек.
Это был момент самого настоящего счастья, в котором жизнь окрасилась новыми, неизведанными красками, а я приобрёл новое ощущение себя в этом мире.
До Союза оставалось недели две. Море не любит прогнозов.
Чемоданы забиты супер-сосками, горшками, слюнявчиками, набором для холодной стерилизации детской посуды таблетками, кучами этих самых таблеток и посуды, диковинными погремушками, игрушками, ползунками, чепчиками, кофтёнками, стульчиком для кормления, похожим на космолёт. И всё голубого цвета. До последнего надеялся на пацана. Нашли мне в Антверпене магазин «Mothercare», где с удовольствием оставил двухмесячную зарплату, приобретая сии невиданные тогда в Союзе чудеса.
Пинеточки малюсенькие до окончания заплыва висели над изголовьем моей судовой лёжки. Навевали перед сном своим удивительным, милым, незнакомым видом предвкушение счастья и мечты о светлом отцовстве. И не было это сентиментальностью, и не посмеивались над этим заходившие иногда в каюту ребята.
От следующей вахты меня освободили, чтоб отошёл от празднества и подольше посчастливился, не окунаясь в рабочие будни. Ребята-механики разделили её между собой. После застолья, всё ещё пребывая под впечатлением момента поздравления в ЦПУ, той его вековой энергетики морского, мужского братства, решил запечатлеть для истории свою счастливую физию и куклёнка с розовой лентой. Попросил вахтенного сфоткать меня счастливого там, где начался новый отсчёт моей жизни. Глаза уже косят, но суть передана точно. Одно из лучших мгновений жизни моей.
С этой симпатишной куклой дочка потом играла, и была она долго самой её любимой игрушкой.
Хотел написать: «Так я стал отцом» — потом понял, что отцом я стал не так. Правильно будет — «так я узнал о том, что стал отцом». Согласитесь, очень разные вещи, но обе бесценны.
Через неделю, в первый день нового года, пришла РДО от друга: "Твоё сокровище доставлено домой в целости и сохранности" Окончательно успокоился и до самого возвращения домой пребывал в полной уверенности, что жизнь прекрасна и удивительна.
А потом она и началась — новая, всё больше удивительная, всё меньше прекрасная. Просто жизнь.
Мой Стамбул 70-х
Выплеснулось ответом на репортаж замечательной моей творческой подруги Марины
Спасибо, Марина! Сподвигла порыться в закромах памяти. Ожило всё давно забытое старое в перелистывании архива. Буду в параллель с тобой выставлять находки нехитрые.
Невольно, но перед вами предстанет некая параллель во времени Стамбула сегодняшнего, о котором, так ярко делится впечатлениями Марина, и Стамбула моего, из моей флотско-пассажирской молодости Стамбула семидесятых, ещё не тронутого так фатально ветром безличия и усреднения душ, самобытности, уникальности черт разнообразия. Смотрю и понимаю, как всё изменилось там. И, как по мне, то это грустно. Оевропеился град великий. Сохраню его в себе таким. Не мешайте, люди!..
Мой Стамбул другой. Сколько раз там был в круизных рейсах и не вспомню. Кальяны, золотые ряды, кофе из турочек в песке с малюсенькими стаканчиками воды, похожими на бутон молодой розы… Голуби и торговцы солёными семечками в жестянках и кулёчках из газет, на площади Новой мечети, проулки, уставленные противнями восточных сладостей с рахат-лукумом и казинаками ста сортов, тысячи курительных трубок из пенки, бриара, фарфора, босфорские трамвайчики, увешанные по бортам рядами спасательных кругов, старики в фесках, играющие в нарды за кофием на скамеечках у домов, вездесущие мальчики, разносящие подносики с чаем и кофе тем старикам, минареты, увешанные старыми репродукторами и мелодичными криками муэдзинов… Автобус с угощением зевак пёстрыми коробочками рахат-лукума разноцветного-разновкусного, шесть кубиков в каждом. Первая мысль, — домой, гостинец заморский. Фиг! Краснел, но стрескал, пока по мосту Босфорскому мчались. Глазел в окно, и как бы невзначай… Только одну…
Ну, ещё одну и всё! Ну, ещё эту зелёненькую, наверняка с фисташками…
Стыдно, Озернов! До сих пор…
Дворец султана с куском ржавой цепи, перекрывавшей Босфор от прохода вражеских судов, и экспозицией второго в мире по величине бриллианта.
Пройти к нему можно было, только через строй-коридор свирепых турецких янычар-десантников, одетых в тёмный, волосатый войлочный «камуфляж», и с короткими автоматами в смуглых руках наперевес. Маршрут был втиснут в узкий лабиринт из мощных, блестящих трубчатых ограждений. Туристы гуськом внутри, десантники снаружи. И были выстроены все эти извивы в ковровом зале специально заковыристо.
И вели они к стойке с кубом прозрачным, в центре которого, на тёмно-синем, ближе к чёрному бархате лежал он, размером с яйцо индюшачье, играя в лучах специальной подсветки тысячей граней.
Пушки, ядра, роскошь Востока. Не расслабляться, комсомолец Озернов, больше гордости! Вражеские пушки, ядра! А мы бивали их, и если что!..
Будет всем и Синоп, и Чесма, и Гангут в придачу. Добавим полосок на гюйс морской формы твоей курсантской, что сменил недавно на комбез механика., флот не опозорим.
Не знаю, Марина, сохранился ли сегодня незабываемый аромат восточного морского города-великана, удивительно сочетающий в себе запах моря, жаренной, свежей рыбы, кофе, фисташек, добрых табаков, сладких кальянов, вековой толщи ковров мечетей, камня стен крепостных, и ещё тысячи запахов векового колорита великого города-ворот моря Чёрного?
Попробуйте прочувствовать его в картинках моих.
Мусульманский Восток не живёт без музыки. Везде, где нет войны, она доносится отовсюду, из каждой лавки, кофейни, и ещё непонятно откуда.
Смешиваясь, с часто висящими в воздухе мелодийными призывами муэдзинов на минаретах, она создаёт неповторимый магический, восточный колорит, так гармонирующий с гаммой ароматов настоящего кофе, кальянов, вкусно жареной рыбы и мяса, бойкой торговли, моря, и чего-то ещё неуловимо волшебного.