Коллектив авторов – Морские досуги №6 (страница 31)
Андрей Агарков
Бакланы
«Да простит меня Greenpеace…»
Ну не любил Костик бакланов…
Нелюбовь возникла и окрепла во время службы матросом на Северном флоте.
…Флотские крейсерские будни.
Черненая палуба, с индевелой каймой.
Зима. Суббота. Большая приборка.
Палуба надраена не единожды: «каком» к небу и скупому солнцу, с многочисленными поворотами «Все вдруг» после смачных плевков из гузок пролетающих бакланов.
Металл отливает холодным блеском.
Все чисто, но появление старпома настораживает…
Старпом движется неспешно и молча. И когда очередное пике неразумной птицы, завершается расплывающейся на черни белёсо-вонючей кляксой — крик старпома отправляет баклана ввысь, а моряков нагибает к палубе — большой приборке быть вечно!
Однако, работа — работой, а обед — по расписанию.
Там и родилась у морячка из боцкоманды жестокая антибакланная идея.
В следующую субботу, набив карманы «прикормом» — катышками хлебного мякиша с сердечниками из карбида, гвардия прибыла на приборку.
Ветер леденит кожу, отгоняя тепло от работающих корабельных механизмов. Трудятся братцы, надраивают палубу, отскребют бакланьи метки. Когда — вне видимости старшего — распрямляют спины и, почти с подскока, высоко подбрасывают в серое небо «прикорм». Не достигая воды, начинённый хлебушек исчезает в клацающих бакланьих клювах.
И кружатся птицы, погаживая и ожидая новой поживы. Но вдруг, замедляя лёт и раздуваясь в нелепом грюканьи¸ навсегда пикируют в волны.
И старпом шевелит мохнатыми бровями, наблюдая за неведомым доселе явлением.
«Бомбы падают мимо, поднимая волну, снова неутомимо мы идём на войну» — натирая палубу, напевает морячок из боцкоманды…
…Уже матерым, видавшим жизнь в разных ее проявлениях, занесла Костю судьба на далекий остров, где суровые работяги бурили мерзлый грунт.
Ну и как же там без бакланов?
Эти бестии носились по небу, плюхались в воду, хватали что ни попадя в алчные клювы и беспрестанно гадили. Все по-прежнему.
Когда работа «кипит» — без разницы: есть бакланы, нет бакланов.
Но случилась незапланированная трудовая пауза. Оборудование стало и наступила зябкая скука.
Из-за скудности выбора вариантов отдыха, народ трезво философствовал и делился разными байками на фоне привычного пейзажа. Неутомимо кромсали крыльями воздушное пространство уже надоевшие бакланы.
И когда на «спецуху», прямо на плечо Костяну, с небес плюхнулась вонючая бакланья поклажа, расплывшись адмиральской звездой — придумалась роковая забава.
Бригада была разбита надвое. Был установлен срок готовности, выданы краски и птицеловы разбежались в разные концы оговоренной территории.»
…Вскоре над островом закружили эскадрильи бакланов с крестами «Люфтваффе» и нашими красными звёздами.
Разворачивались нешуточные воздушные бои за добычу и две команды работяг, заворожено смотря ввысь и по сторонам, вели строгий учёт: кто — кого.
Жизнь наладилась. Но за активным отдыхом никто не подумал о том, что в остров вгрызались не только наши, но и иноземные труженики, явно не понимающие загадочной русской души.
Через пару дней на остров прилетело озверелое начальство, «разогретое» чуть ли не Министерством иностранных дел с подачи импортных защитников природы. Начальство топало ногами и угрожающе материлось. Рядом смущенно лопотали иностранцы, тыча пальцами в пролетающие «мессеры» и «ястребки».
В итоге был объявлен нереальный срок поимки и отмыва от краски несчастных птиц, с последующим решением участи охреневших выдумщиков.
Время сжималось. Отловить и отмыть всех меченых бакланов в общей массе?!
И тут, кстати, Косте вспомнилась история с «прикормом».
Карбид был…
В установленный срок прибывшее начальство недоверчиво обозревало небеса, в коих летали бакланы — «все в белом»…
Обманула Костика народная примета: «птичка какает — к деньгам» и отбыл он на материк со всей обезденеженной бригадой.
Начальство не забыло и не простило, хотя по докладам, вся птица была поймана, отмыта и отпущена на волю. Может, иноземцы что донесли…
Ну не любил Костик бакланов.
Эбола
Случилось так, что в свои далеко за пятьдесят каперанг запаса загрустил. Затосковал, понимая — откуда берется она, тоска сермяжная, и не понимая — зачем.
Зачем сам, сидящий сейчас в аэропорту и готовый к вылету на Юг, воевал на безымянных войнах, за кого, за олигархов? Нет — за сыновей и внуков… А что им сумел донести, отдать?…
Цветная толпа внутри аэровокзала легко спасала от зябкого тумана северной Столицы, прилипшего к стеклам и, по-детски, зовущего что-то нарисовать на стекле или написать нехорошее слово, адресованное тоске.
По прилету, была машина и ожидание встречи со старыми, может уже и забывшими дружбу, друзьями. Все были объединены морем. Пусть не тем, которое рядом, но морем. От асфальта парило.
…Он видел миражи, от выстрелов превращающиеся в реальность пустыни, лежащих на песке ребят, которых невозможно было донести до базы…
Он видел детей, мам, пап, пожилых людей, которые не являлись им дедушками или бабушками, но все улыбались. Лето. Юг.
Слегка неуклюжий, с щетиной на вырост и глазами, вобравшими давление океана, в уже не военной форме с погонами вновь связавшего его с работой на воде и под ней (вернее — в ней), по-сталински прищурясь, смотрел и радовался Крыму.
Тоска исчезла. Значит понятно: почему и зачем. Крым — НАШ.
Встречались по делу и без него. По делу, обмен опытом в новых реалиях, легко переходил в объятия той стихии, которая легко уравнивала разные моря, покачивая, а порой — штормя. Потом отдыхали.
На отдыхе каперанг, наотмашь падал в набегающую волну, фыркал по северному, выползал ленивым тюленем на раскаленную гальку и, расплывшись в улыбке, рассматривал кристаллизацию соленых капель, стекающих с бороды. Лето. Крым.
В местах, ранее не по-людски огороженных ухватистыми Бенями, Юлями, Петями, Арсюшами и другими строителями незалеженой неньки (чтобы у моря плохо не лежало), ныне лежали на солнце разноколиберные отдыхающие, а главное — возлежал Он и его ветеранистые друзья.
На ветру, замешанном на йоде водорослей, парении шалфея и чабреца, думалось и говорилось легко. Общались. Вспоминали. Удивлялись.
Плавали и ныряли — не глубоко.
Вечер набряк отяжелевшими веками.
На небо набегали звезды. Все больше и больше.
Тени расплывались в качании пряной южной ночи.
И в нее он, споткнувшись, упал.
Вернее — полетел. Небо — выше, кусты можжевела — рядом.
Шаркнул лицом о теплую крымскую землю и удивился.
Утро отлета обозначилось хлопком незакрытой двери и незатейливой озабоченностью друзей.
Он проснулся раньше.