Коллектив авторов – Морские досуги №5 (страница 53)
А как на самом — то деле окажется… весит он тонн триста… Оправдает ли свой вес? Вдруг и впрямь не выгребет? Хвастает своим происхождением. Зачем? Спросить у паровичка?
— Да ты не обращай внимания, — шептал паровичок. — Сейчас все кто в лес, кто по дрова. А выйдете в море, в рейс — работать когда начнете — на том и закончится все разногласия и выяснения… Попомни мое слово. Там не до амбиций будет. И самое главное — каждый поймет, что кто б тебя не строил, какого бы ты ни был происхождения и каким бы главным или вспомогательным ни был, все одно — один он ничего не значит… Только вместе! А вместе — сила! И хранитель этой силы — это ты. Ты даешь им приют, ты оберегаешь их от непогоды, воды, холода, но самое главное — это ты держишь горизонт, а не они!
.. Как-то вот так неожиданно на борту появился экипаж… Сноровисто и быстро обжился, освоил технику, разобрался в механизмах. Очень быстро и грамотно обуздал главный двигатель. Тот и фыркнуть ни разу против не фыркнул, а глянь — уже работает, сам не понял ничего, только выхлопом попыхивает, причем, вполне удовлетворенно… И против ни слова не говорит. Рулевую совместили с баллером и согласовали с ходовым мостиком. Она только согласно репетовала команды, поступающие извне и уже не задавалась вопросом — «вправо или влево», а туда, куда ей прикажут. Вспомогательные встали под нагрузку и начали свой бесконечный бег, меняя друг друга через каждые трое суток. Им трудиться предстояло много, иногда даже в паре, если не хватало мощности — электроэнергия необходима на судне постоянно…
Паровой котел поднял давление и так и стоял, раздавая по мере надобности свой продукт тому, кто в нем нуждался — нагрев воды, отопление, пропарка сепараторов и… мало ли куда пар на судне требуется.
Деловито закрутилась антенна РЛС, в радиорубке запищала морзянка, в штурманской появились карты… много карт, около трех тысяч — на весь мировой океан. Мало ли где ходить придется… положено карту иметь на каждый район плавания.
По палубе раскатывали швартовые концы, палубная команда умело делала на них оганы, а потом скручивала их на вьюшки или переправляли в шкиперскую для хранения.
Все при деле, все заняты. Всех тормошат, проворачивают, испытывают, пробуют в разных режимах. Каждый занят и поговорить некогда. А уж тем более поспорить, кто главнее…
Танки заполнили топливом, водой, маслом.
В провизионные камеры приняли продовольствие, в кладовые неисчислимое количество судового снабжения — запасные части, тросы, бочки с краской, баллоны с фреоном, кислородом, ацетиленом.
На корму погрузили и закрепили запасной винт, а под полубаком — запасной якорь. Корпус сухогруза сразу погрузился на несколько делений грузовой марки в воду….
— А ведь еще и груз будут грузить, — опасливо подумал сухогруз. — И куда же мне еще погружаться-то?…
А еще спустя некоторое время сухогруз вышел в море. Не на очередные ходовые испытания, а уже навсегда. У него началась взрослая жизнь. Стоящие в гавани пароходы гуднули на прощание — семь футов под килем и главное — держи горизонт! Держи горизонт всегда и изо всех сил!!!
— Да что же это такое — горизонт?…
Понял сухогруз что такое горизонт сразу… Это та линия, которая всегда впереди, слева на право, или наоборот, не важно. Главное, чтобы она всегда была перед тобой.
Загруженный в ближайшем порту по самую ватерлинию, он старался оказаться на ровном киле, сверяясь постоянно с линией далеко впереди так, чтобы она была всегда перпендикулярна его вертикальной плоскости. На волне покачивало, сухогруз тяжело клонился то на один борт и старательно гасил амплитуду, то переваливался на другой. Он держал горизонт.
…Тяжелым выдался первый рейс. Груженый по самую марку сухогруз Северным морским путем в летнюю навигацию следовал во Владивосток. Летняя навигация… Это только название — летняя. Караван шел по ледовым полям, ведомый ледоколами. Тут и там попадали в ледовые ловушки и тяжелые льды иной раз часами сжимали корпуса судов каравана своими чудовищными тисками, пока трудяга ледокол не вырывал их из плена по одному и не выводил на чистую воду. То один пароход, то другой.
И сами суда каравана, не дожидаясь подхода ледокола, давали нередко полный ход, чтобы пробиться через лед к полынье, разгребая льды своим форштевнем, получая нешуточные удары по корпусу.
После Певека стало легче — часть груза выгрузили, а после Эгвекинота — так совсем порожнем пошли… прямым ходом на Владивосток.
Вот уж где, стоя у стенки и отдыхая, в наступившей тишине могли наговориться. И как всегда главный двигатель хвастался больше всех:
— Я на полном ходу работал! Вот! А однажды я в течении сорока трех с половиной минут сто десять процентов мощности выдавал! Во! Мог бы и больше! Мне по крейцкопфу! Я сделан так, что и сто двадцать могу выдать, но ограничитель стоит…. А так бы выдал. Я Бурмейстер!!!
— А я, — начала рулевая машина, — могла бы вообще… Только иногда меня с балл ером разобщали, когда в ледовые поля попадали… Это чтобы балл ер мой стальной меня не поломал…
— А механики! — Не унимался главный двигатель. — Это ж вообще народ классный. Меня чуть не облизывали…. Масла хочешь — на тебе, и протрут, и подтянут, и водички подольют, а уж по топливу и говорить нечего — фильтры меняли через каждые сто часов!.. Сто часов! Да я для таких работать буду как…
Главный двигатель не знал, как он будет работать ради такого доброго отношения к себе, поэтому не нашел нужных слов.
— А один механик, он самый старый из них, каждое утро ко мне спускался и ходил вокруг, чистой ветошью протирал, маслице в лубрикаторы самое чистое подливал. Лично! Смотрел подолгу в окна турбины — как там смазка… Все прислушивался, иногда линейку приставлял ко мне и ухом прикладывался… Он самый внимательный был. Все гладил меня и слова какие — то ласковые говорил. Такой приятный старикан!!! Жаль я ничего сказать ему не мог.
Главный двигатель вздохнул…
— Однажды решил поприветствовать его — цвыкнул клапаном, мол, «здравствуй, уважаемый, рад видеть тебя, как здоровье», так он и не понял. Встревожился, собрал всех механиков вокруг меня и давай меня все вместе обслушивать. Просто облепили…
— Ты осторожней с приветствованиями, — подал голос один из Зульцеров, — вон у нас третий номер поприветствовал однажды третьего механика — так он взялся разбирать его. Хорошо этот самый старый механик вмешался, он у них главный оказывается, запретил. Говорит, мол, если техника работает, так не… х… не… х… что-то там слово сказал, не знаю такого и что оно означает — но часто слышал в разговорах механиков, технику эту трогать! Во как!
— Механики — вообще народ самый главный на пароходе! — Начал рассуждать главный двигатель, и как всегда безапелляционно. — Как что ломается или что-то сделать надо — так к механикам бегут…
Тяжеловесы немедленно возразили:
— Самый главный — это боцман. Он никогда не говорит, а только ругается, всегда матом и его все слушаются!
— Тю-ю-ю-ю!.. — Сразу возразил главный, — ругаться — не значит быть главным… И ругается он только на палубную команду. А ты видел хоть разок, чтобы он на механиков ругался? То-то! А механики твою лебедку тогда в Певеке на разгрузке вылечили… что, забыл? А боцман не смог бы… Нет, главные на пароходе механики…
— Капитан на пароходе главный, — вмешалась рулевая машина, — я — то точно знаю. Это он на ходовом мостике командует и мной, и тобой… кстати. И всем остальным — он командир, его слушаются… Причем ругается и кричит редко, практически — никогда, наоборот, говорит тихо, а слушаются все до одного, и даже механики! И отвечает за все — тоже он, спроси у радиорубки, она подтвердит… А механики — не спорю, хороши! И со мной обращаются как надо!
— А что это мы все о себе, давайте спросим как там у нашего…. Он что-то молчит совсем…
Сухогруз понял, что речь идет о нем… А он молчал, с трудом пересиливая боль в палубе, немного просевшей под грузом, и теперь вновь пытавшейся распрямиться. Боль в натруженных штаногутах, не единожды сжатых чудовищным давлением льдов, металась всполохами от киля до самой мелкой кницы под палубой.
Ныла правая скула в районе ахтерпика — получил удал глыбой льда из-под винтов ледокола, когда тот брал его на цигундер, выводя из ловушки, спасая от сжатия там, еще в Карском море.
Болели бока, оцарапанные острыми гранями льда, а ватерлинии и вовсе не существовало — была стерта, только наварыш грузовой марки сохранился. Да и днище все отполировано — ни следа от краски.
Но ни капли, ни единой капли воды не пустил сухогруз за свою обшивку! Даже крохотной фильтрации! Даже через дейдвуд — самое слабое место любого парохода! Чего это стоило ему, сухогрузу, там, когда трещали борта под напорами льда, знал только он сам, но говорить почему-то об этом не хотелось. Хотелось просто молчать и слушать о чем говорят его механизмы. Слушая их он немного забывал о боли. Во всяком случае она казалась не такой резкой…
Он был рад, что его подопечные выдержали первый серьезный переход, все исправны и как будто бы даже довольны. А он сам… да ладно уж, как-нибудь обойдется… Ведь будет док, будут работы. Уберут гофры, вырежут гнутые листы обшивки и шпангоутов, вставят новые, покрасят днище, отобьют новую ватерлинию и он опять пойдет в море… Опять будет держать горизонт, во чтобы это ему не стало, даже если загрузят его не совсем правильно и метацентрическая высота опасно взметнется к святая святых — к метацентру, он будет на этом самом горизонте стоять ровно и хранить всех тех, кто находится в его еще сильном и прочном теле…