Коллектив авторов – Морские досуги №3 (страница 24)
— Что у вас в трюмах ядовитого, что попало в вентиляцию? Химик, доложи экспресс-анализ! Какое ОВ (отравляющее вещество), концентрация?
— Есть подозрение на Ви-газы! Концентрация зашкаливат! ОВ эстеразного действия, смертельное, действует через кожу! — промычал через мембрану начальник химслужбы каплей Семзюкаев.
— Всем, кроме личного состава ПСО покинуть палубу! — уже от своего имени изрёк штабной, будто не замечая старшего по званию старпома. Но, коли тревога сыграна, то и действовать следует по расписанию.
— ПСО и владелцам: вскрыть каюты! Определить источник ОВ! — это уже скомандовал старпом.
А, будь что будет, пробормотал молодой офицер и ринулся к своей каюте. Но, едва он распахнул дверь, как стоявшие в коридоре попятились в ужасе. Они всем телом ощущутили проникновение сквозь кожу этого самого «эстеразного» из числа Ви-газов.
— Погодите, я сейчас! Я знаю!! — прокричал невзрачный матросик, прибежавший вопреки тревоге даже БЕЗ ПРОТИВОГАЗА! Миша увидел своего приборщика Серёжу, его «по-онть ясно», тут же всплыл в памяти злополучный пакет с носками. А Серёжа уже стоял в дверях каюты, весь сияющий: «Не боитесь! Никакие это не Ви-газы, это «караси» Михаила Самойловича!
Даже когда пришли в базу, на офицерскую палубу правого борта никто и не помышлял соваться. А офицеров соседних с Михаилом кают отправили на берег по домам. Ведь расселить удалось немногих. Сам старлей сник и чуть было не запил горькую: «Накрылись медным тазом мои звёздочка и должность!»
Ан нет, флагманский химик выхлопотал герою и его приборщику Сереже очень даже не хилые поощрения. И уже через пару месяцев друзья обмывали каплейские погоны соседа по каюте и проводы его комдива на более высокую должность. Так что понимай: теперь он с лёгкой руки приборщика-Михаил Самойлович! А Сергей укатил на родину в отпуск. На вопросы: «А за что отпуск-то?», — неохотно отвечал, что спас команду корабля от отравления. А что! Вы бы сами понюхали…
Валерий Граждан
Сузтынла рда, башлык или Слушаюсь, начальник
В казарме учебного отряда подплава, что на Дунькином Пупу — сопки Владивостока наводили порядок и потому стоял несусветный бардак. В одном углу навалом койки с тумбочкой дневального и телефоном наверху, чтобы молодому служба мёдом не казалась. В другом-экзотический терем из матрасов: «Вигвам матросов-пацифистов». Или — дворец Семирамиды из 1000 и одной ночи. В нём обитали мы-«дюжина смелых», остатки от некогда легендарной третьей роты курсантов-химиков.
Большинство давно распределили по базам и кораблям. Но вовремя спохватились: в карауле-то некому стоять! Пока молодое пополнение примет присягу, все посты остаются без «охраны и обороны». Но мы, то есть оставшиеся, успели «забить болт на службу», выражаясь точнее — «шланговали». Командование в нарушении всех и вся вменило нам караулить ВСЕ объекты и сразу от супостата оставшимися силами. Силы — это были мы.
Теперь, единственное, что входило в наши обязанности (кроме приёма пищи и сна и справления нужд) — это стоять в карауле «через день на ремень». Посты сдваивали, а то и утраивали. «Трёшки» особенно ценились, ибо ни начкар (начальник караула), ни проверяющий часового не могли сыскать даже засветло. Ночью проверять опасались, ибо «абреки», то есть мы, стреляли почём зря.
Периметр и прочие объекты располагались по квадрату с немерянной стороной с версту, а то и более.
Мы действовали по схеме: «Когда бдим мы, — бдят все!» Боезапас выдавали на все внешние посты, на охрану арсенала штаба и знамени части. Начинали стрелять часовые у химскладов или боезапаса. Их с удовольствием дублировали на вышках, осыпая ночной город пулями на излёте. Начкар, мичман в «положении», то есть с животом и в возрасте, мчался по тревоге к крайнему стрелявшему: «Стрелял? А чего стрелял? Ах, дублировал…» На следующем посту та же картина. Отмахав 4–5 километров в стиле «стрекоча», начкар выслушивал очередного и крайнего караульного: «Ты-ых-ых (задыхаясь) стрелял-ых-ых-ха? А ч-чего стрелял?» И на сей раз марафонец КС (караульной службы) слышал легенду:
— Да, эвона там, нет, вроде во-он там как зашевелится! Ну я и кричу, стой, мол. Лежи, вернее, как бы стой! А он опять: как зашевелится, аж страшно стало, вроде много их. И, похоже, уже окружают…Ну я и опять; «Стой, стрелять буду!» Затвор передёрнул, а флажок на автоматической стрельбе. Ну я и… Может и убил кого…Или дальше. Я их очередью! Мне отпуск дадут?
— Дадут! Я, бля, прямо здесь тебе отпуск дам! Скоко патронов спалил? Твою в душу! Меня Костиков повесит на яйцах за них! Вместе в «отпуск» отправит на губу! — Мичман с караулом ещё долго шарят по густющей субтропической траве, добросовестно собирая клещей. Из темноты периодически доносилось «Ой, бля!» Это они падали, запнувшись о старый ящик или наступив на ржавый обруч от бочки, что ещё больнее, чем на грабли. «Учения» проводили при завидном совпадении вахт наиболее «почитаемых» начкаров. Снимать, а тем более наказывать нас запретил САМ строевой школы майор Костиков. Его побаивался даже капраз Эпштейн-начальник школы, характеризуя подчинённого: «Напьётся — зверь!»
Самыми паскудными постами были те, что в самом штабе. Там, особенно днём, стоишь, как «три тополя на Плющихе»: даже до ветра не сбегать. Их «продавали» за четыре пайки сахара или масла. Хочешь махнуться «на вольные хлеба» у складов ГСМ или химимущества — гони сахар! Отстоять за меня в долг «оловянный солдатик» Кондыбин не согласился: «Да ну вас, скоро сам золотуху лечить буду! Вот отосплюсь на складах, тогда и отъедаться начну. Копи масло, корефан!» И пошёл я гладить суконку и брюки первого срока: на мою долю выпало стоять в штабе. Что поделаешь: сахара с маслом в рационе учебки за один рубль и пятак в сутки, равно как и хлеба с компотом недоставало всем. Мне есть хотелось даже во сне: культуризм требовал калорий.
Стояли по два часа через четыре по стойке «смирно». Ночью — аналогично. Три поста и дневальный у входа. Его, как не принявшего присягу, а это был «парень с гор и в тюбетейке», научили самым необходимым словам на русском. Привожу перечень с переводом, чтобы не повторяться. Если чего перепутаю, то будьте снисходительны: я вырос в Сибири, где учился с казахами и немцами. Так что не обессудьте и попробуйте на досуге найти словарь или разговорник бурятского, или адыгейского языка. То-то же!
А потом ведь не мемуары слагаем, а байки «травим».
С развода чётко печатаем шаг к чугунному парапету и мраморной брусчатке штаба. По дороге успел подобрать пару «жирных бычков»-окурков: курева за 80 копеек не больно накупишься. Про СПИД в те времена не слышали. Не брезговали и «стрельнуть». Ночью покурим втихаря. Нельзя, конечно, но ночью особенно хочется затянуться дымком, вспомнить о доме… Развели: арсенал, секретка, знамя. Все одеты по «форме три» — парадной. Чехлы на беске белёхонькие-муха не сидела! Её средина, продавленная затылком при «отдыхе» в караулке. Там, как известно, подушек не выдают. Так что, будьте любезны: головку на бескозырочку. А под бочёк сосновые доски, крытые кузбаслаком в прошлом столетии. Сооружение скромно именуется топчаном (не путать с нарами — это в полуэкипаже и там одеяло на троих выдают).
И ведь надо же: к старости человек совершенно теряет вкус к жизни. Ему даже на мягчайшем матрасе без инородных катышей и пуховой(!!) подушке не спится. Ну не уродство ли?! Помнится, только сменишься, затолкаешь «кирзуху» (перловую кашу) в ливер, прольёшь стаканом чая и… Хоть стреляй над ухом: ни один мускул не дрогнет, за исключением любовного, да и то по молодости.
Опыт стояния в карауле у штабных дверей и знамени в чехле из плексигласа (оргстекло) был и немалый. Где-то к 19–00 кабинетных служак «как Фома буем» сметал. Дежурный по отряду уходил из штаба на «государеву службу», становясь оперативным «всея школ и окрестностей». Получалось, что его функции на ночь выполнял «парень с гор» у телефона на тумбочке. Ему даже разрешалось сидеть.
У оперативного же была где-то неподалёку «оперативная изба», там благоразумно предусмотрели диван в полный рост лёжа. Подушка, правда ватная, но имелась в соседствующем шкафу. Дежурь себе и не горюй. И не мешай нести вахту другим. Так нет…
Местное время 21–00, может позже. Сон на посту-преступление. Но Штирлиц-то спал! Хотя делал это по-особому и недолго. И мы старались не нарушать… в принципе. Расклад такой: дневальный (тот самый) запирает двери на швабру и дремлет в пол глаза, сидя за столом. Те двое, что у дверей, намотав ремень автомата на руку, сидя на газете и ковровой дорожке умудрялись прикрыть полтора глаза. У знамени вообще не дремал: не тот пост. В разводе через раз на недреманном посту будет бдеть следующий из трёх караульных. Всё бы так, только…
Часа в три ночи входную дверь дёрнули. Затем ещё раз и посильнее. Батыр Салтынбеков (вымышленное) даже не дремал, а вовсю наслаждался во сне картинами цветущих лугов предгорий. Я стоял «во фрунт» с автоматом шагах в десяти от спящего. Но был полностью убеждён, что сын гор видит отроги Памира и не меньше. Как мог тише и внятней попытался внедриться на альпийские луга: «Батыр, курку!! Кель монда!» (Батыр, полундра, иди сюда!). Но, увы: изуродованная, но всё-таки родная речь сделало его калмыцкую физию ещё шире: он улыбался. Ничего не оставалось, как перейти на казарменно флотский сленг старшин: «Батыр, твою в душу и отверстия для вентиляции — подъём!!»