Коллектив авторов – Морские досуги №1 (страница 19)
Ты, ж, одессит Мишка!
В феврале 1958-го, по окончанию Херсонского мореходного училища МРП СССР, с направлениями в кармане, прибыли мы на берег Балтийского моря, в маленький рыбацкий городок Пионерск, откуда нам предстояло ходить в Северную Атлантику и ловить там норвежскую сельдь.
Было нас всего 6 человек, учились мы еще недавно в одной группе, а теперь тоже старались держаться вместе, одной компанией. Правда, вскоре наша тесная компания пополнилась механиками, вчерашними выпускниками Киевского речного техникума, которых, человек тридцать, то есть, весь выпуск, тоже направили в Пионерск. Стране срочно была нужна рыба. А вскоре в нашу компанию как-то органично вписался и одессит Миша Фирич. В его фамилии я изменил только одну букву.
Мише, правда, уже было 33 года, был он на 12 лет старше нас, но эта разница в возрасте не ощущалась. Ну, это и понятно -херсонцы, киевляне и одесситы в Калининграде всегда найдут общий язык. А за плечами у Миши была следующая история.
Родился Миша в Одессе, в 1925 году, и был у него брат Жора, на два года старше. А дальше все, как в песнях Утесова. В 1941-м, в возрасте 16 лет, Миша добровольцем защищал родную Одессу. Тут же, рядом, воевал и Жора. И, точно, как в песне, оставляли они Одессу в колонне последнего батальона морской пехоты. «Ты, ж, одессит, Мишка, а это значит… моряк не плачет, и не теряет бодрость духа никогда!». Вот, за что я люблю жизнь! За то, что она дарит встречи с такими, вот, людьми!
Как воевал Миша до 1944 года, я мало знаю. Он как-то не стремился рассказывать, видимо, трудно было – слишком много трагедий и мало побед, ну, а мы, молодые, не очень то и интересовались, о чем я сейчас горько жалею. Нас больше занимали другие проблемы, которые, с высоты нынешнего возраста, выглядят мелкими и пустыми. Из случайных, отрывочных слов я понял, что Миша воевал в составе Приморской Армии, высаживался с десантами, был ранен. А 9-го апреля 1944-го Миша вернулся в Одессу уже крепким бойцом. «Нелегкой походкой матросской…», «…под шелест шелковых знамен… походкою усталой шагает по Одессе десантный батальон!».
Так и вижу запыленные бескозырки и тяжелые матросские ботинки, печатающие по одесской брусчатке. Немцы, как известно, очень не любили бойцов морской пехоты. Впрочем, нелюбовь эта была взаимной. «О чем ты тоскуешь, товарищ-моряк? Гармонь твоя стонет и плачет!.. Скорее б услышать команду «Огонь!» и броситься в смертную схватку!».
Потом, уже в Германии, Миша и встретил Победу, а поскольку ему в 1945-м стукнуло всего-то 20, то и пришлось ему служить еще несколько лет после войны в частях при Главной Военной Комендатуре.
Потом Миша вернулся в Одессу и устроился на работу в Одесскую китобойку. А там уже работал и его старший брат Жора. Миша окончил курсы усовершенствования плавсостава, женился и стал работать штурманом на китобойце, а его брат дослужился аж до старшего механика на таком же китобойце. Сходил Миша пять или семь рейсов, потом возвращается из очередного рейса и застает пустую квартиру.
Помните стихи Евтушенко? – «…стены голы, люстры ярки, на пол падают подарки… дождь в Бомбее, зной в Калькутте, фотография в каюте, что висела и не знала тайных дум оригинала…». Точно так все произошло и в Мишиной жизни, один к одному! Как будто поэты только с него и списывали. Жена забрала из квартиры все, оставила Мише голые стены и двух маленьких дочек, и испарилась навсегда. Как говорило тогда Украинское радио – хутко зныкла в невидомому напрямку.
А дальше все пошло по законам жанра. Мише закрыли визу, потому что после бегства жены ему, возможно, тоже захочется сбежать за границу. Дурной пример, как известно, заразителен. И остался Миша без жены, без работы, и без денег. Только с двумя маленькими девочками на руках. Взял Миша дочек и поехал искать свое новое счастье. А в Пионерске в те годы можно было получить визу № 2, это – для моряков второго сорта, которым заход в инпорт был начисто закрыт. А ловить рыбу, без захода в инпорт – пожалуйста! Даже, если и захочешь сбежать, то не получится.
Так Миша и оказался в Пионерске, а потом, и в нашей компании. Но с нами он погулял недолго – в те годы такие мужики, бесхозными, на обочине недолго оставались. Вскоре Мишу вновь женили, у новой жены был домик, бывший немецкий, в поселке Лесном, что на Куршской косе, и смотрел этот домик окнами на Куршский залив, а в заливе этом кишьмя кишели жирные угри. Миша стал работать в рыболовецком колхозе, штурманом на рыболовном судне. Что еще нужно для счастья?
Прошло 12 лет. В 1970-м я перевелся на работу в Пароходство и там опять встретил Мишу. Он тоже ушел из колхоза и работал теперь вторым помощником капитана на судне «Волго-Балт». Вскоре и меня направили старпомом на тот же «Волго-Балт». Мне как –то неудобно было перед Мишей, он, все таки, на 12 лет старше, но вскоре наши прежние хорошие отношения возобновились, и стали даже лучше, чем прежде.
Мы тогда чаще всего возили муку для наших войск в ГДР, а поскольку осенью-зимой там частые дожди, то мы, бывало, по две-три недели стояли в ожидании выгрузки. Снаружи идет мокрый снег, а моряки в теплом салоне смотрят кино и говорят: – «Опять с неба пфеннинги падают». Миша нес вахту до 4-х утра, а я – с 4-х до 8-ми. Вставать мне в 4 часа, когда судно у причала, было не обязательно, но я всегда просил меня разбудить, потому что в это время начиналось самое интересное. Миша наполнял крепким чаем свою персональную литровую кружку, занимал место в удобном кресле, которое всегда стояло в коридоре, на второй жилой палубе, и начинались бесконечные рассказы «за одесскую жизнь», и, чаще всего, о том, как Миша гонялся за вервольфами по немецким лесам.
О трагедии Севастополя он вспоминал неохотно. Я и теперь часто слышу этот незабываемый одесский акцент, с легкой шепелявинкой, как у Марка Бернеса… Подтягивались и механики, и матросы, и те, кто сдал вахту, и кто заступил. И никто не уходит, все слушают, затаив дыхание. Только повариха была недовольна – мы ей, действительно, мешали спать.
Стоим мы как-то в Швеции, выгружаем металлолом, а недалеко ошвартовалось одесское судно. Встретились на причале, разговорились, оказывается, коренные одесситы хорошо знают и Мишу, и Жору. Спрашивают: – а Миша-то хоть знает, что Жора помер? – Как помер!? – Да, так вот, сердце… Прямо в рейсе… Как мне потом рассказывал Миша, связь с братом они не поддерживали уже несколько лет. Когда-то Мише было трудно, и он попросил у брата помощи, ну, тут жена Жоры взвилась на дыбы, устроила извержение Везувия, помощь Миша не получил, а родственников потерял. Пытался писать в Одессу, но родственница перехватывала письма, и связь с братом оборвалась окончательно.
Как рассказали Мишины земляки, Жора сделал еще несколько рейсов в Антарктику, но потом врачи сказали: – «Вам, Фирич, надо пропустить один рейс, подлечить сердце…». Жора сказал это жене, а она и спрашивает: -«Жора, а на что ж мы жить будем?». Ну, тут Жора понял, что жить-то, действительно, не на что, потому, что все деньги на книжке у жены, а о том, чтоб снять их оттуда… Лучше об этом и не думать! Ну, и, потом, не станешь же «Волгу» продавать! Ведь, совсем новая! Или дачу, что на Малом Фонтане? Да, и кто разрешит?
Подумал Жора, подумал, и решил сделать еще один рейс. Как будто у него был выбор? А в китобойке рейс, если кто не знает, длился месяцев десять. Жора был уверен, что он делает последний рейс, и, действительно, этот рейс оказался для него последним. А прожил он, всего-то-навсего, 47 лет. Мой рассказ получился каким-то антифеминистским, но, клянусь, дело не во мне, так жизнь сочинила, а я только пересказываю готовое чужое сочинение.
Вскоре я перешел работать на транспортные рефрижераторы, а в 1975-м встречаю Мишу на Северном вокзале, где мы оба ждали электричку. Мише уже было 50, и был он тогда в каком-то, ему несвойственном, подавленном настроении. Достает он некую бумажку и говорит: – «Смотри, что они мне написали…». Тут надо сказать, что Миша продолжал проходить медкомиссию в Медсанчасти рыбаков… А там в то время пошла такая кампания – на медкомиссии рыбаков стали взвешивать, как селедку на рынке, потому, что, дескать, мрут они от излишнего веса. И заставляли тут же, в кабинете, крутить велосипед.
Это была очередная глупость нашей бестолковой медицины, хотя умирали, действительно, многие, в основном, из комсостава, и умирали они, естественно, от гиподинамии, но этого понятия никто тогда не знал, Амосова не читали, и считалось, что мрут они от излишнего веса. Поэтому их и сажали на диету. Все были одинаково безграмотны в вопросах здоровья, что врачи, что пациенты. Да и сейчас, все так же – одни врут, другие мрут. Но, не будем отвлекаться.
Мише врачи не разрешили выход в море и заставили сбрасывать вес. А на той бумажке написан был его суточный рацион, что-то, вроде: морковь – 30 г., свекла 25 г., и так далее… А внизу остались незаполненными несколько строчек. Покрутил я эту бумажку в руках и говорю: – «Миша, может они думают, что ты кролик? Давай я внизу своей ручкой допишу: сало – 1 кг., угорь копченый – 1,5 кг…». Миша только грустно улыбнулся. Вскоре мы дождались электричку и расстались. Оказалось – навсегда…