Коллектив авторов – Клыки. Истории о вампирах (страница 42)

Смешно, но я никогда не называла тебя иначе, чем просто Малыш. Смешно уже то, что я нашла тебя там, в Бабулиной кладовке, или в дупле, или как там называется это место. Ведь это даже не чердак, в нем едва можно выпрямиться во весь рост.

Там повсюду громоздятся коробки, но я нарыла лишь старый фарфоровый сервиз, а также кучу настольных игр с недостающими частями – «Стратего», «Монополия» и «Улика». У меня дома тоже была «Улика», я обожала эту игру, хотя иногда, играя в нее, любила сжульничать. Вообще-то, не «иногда», а «всегда». Потому что страшно хотела выиграть.

А еще там бесчисленные коробки со старыми книгами Дедули, книги по медицине. Одна называлась «Хирургические процедуры и лицевые деформации», и, поверьте мне, вряд ли бы вам захотелось смотреть на это. Помнится, я нарыла там одну фотку, где рот у парня был на боку, а глаза – вернее, один глаз… ладно, обойдемся без подробностей.

Скажу лишь, что у меня напрочь пропало желание рыться в коробках с книгами.

А потом я нашла тебя, Малыш, засунутого в большую коробку с одеждой, – шифоновыми шарфиками и ветхими кружевами, юбками, обрезанными от бальных платьев, старыми рубашками, вроде как от военной формы, со стальными пуговицами и нашивками. На дне коробки была всевозможная обувь, высоченные шпильки и пара атласных вечерних сумочек со сломанными застежками. Сначала я подумала, что ты тоже сумочка или ридикюль, – небольшая, желтая и кожаная.

Но потом я перевернула тебя и увидела, что у тебя есть лицо.

Мне тотчас же захотелось потрогать тебя, твою гладкую, хотя и в мелких морщинках, кожу, странную старую куклу-пупса со стеклянными глазами навыкате – они были похожи на стеклянные. А еще у тебя был маленький красный рот, и пальцы, которые могли сжиматься и разжиматься. Когда ты сделал это в первый раз, когда вцепился в меня, я страшно испугалась, но потом увидела, что ты можешь делать это по моему желанию. И тогда мне захотелось.

В тот первый день, узнав, что ты можешь делать, я долго играла с тобой, пока не пришла мать и не накричала на меня за то, что я куда-то якобы «пропала». Насколько велик был Бабулин дом? Да не очень велик; мать просто злилась из-за того, что вынуждена там жить, пусть даже всего раз в году. Даже это было для нее слишком. Мать и Бабуля никогда не ладили.

– Говори по-английски! – обычно кричала на нее мать. – Это Огайо!

Поэтому, когда она накричала на меня, я не удивилась.

– Что ты здесь делаешь?

Дверь позади нее открыта, и дневной свет, совсем как ведьма, заглядывает в игрушечный домик. Я не ожидала, что там будет так темно, но я прекрасно видела твое лицо. Мне хватило ума спрятать тебя, Малыш. Сама не знаю, почему, но я засунула тебя в складки одной из вечерних юбок.

– Я просто наряжаюсь, – сказала я, но мать разозлилась и на это.

– Держись подальше от этого хлама. Все эти тряпки остались от нацистского танцзала, здесь все съедено молью и, вообще, омерзительно. И в любом случае, мы сейчас уезжаем.

– Могу я взять хотя бы это? – спросила я, указывая на настольные игры.

Я выбросила их, когда привезла тебя домой. Помнишь, ты спал со мной в эту первую ночь? Ты забрался под одеяло и вцепился… Тогда я впервые испытала это чувство, похожее на то, когда вертишься на одном месте, чтобы закружилась голова, или когда собираешься напиться, но только в сто раз приятнее. Как будто взлетаешь на невидимой волне. Когда ты это делал, я могла заглянуть внутрь вещей, заглянуть в небо, в себя, увидеть свое собственное сердцебиение.

Это был так круто!

Это тоже забавно, ведь мне никогда не нравились куклы-пупсы, да и вообще любые куклы. Бабуля купила мне, наверное, целый миллион кукол Барби, но я не помню, чтобы я хоть раз играла с ними. Или куклы мадам Морис, которые в любом случае не предназначены для того, чтобы с ними играть, и, в конце концов, мать продала их на интернет-аукционе. Но ты – другое дело.

С тобой я играла не так, как обычно играют с куклой. Я не была мамой, а ты не был дочкой, мне не нужно было наряжать тебя, заставлять ходить и говорить. Ты сам по себе был почти как живой… Будь я чуть старше, я бы наверняка удивлялась этому больше. Я это к тому, что даже тогда я знала, что на самом деле ты не игрушка. И не «настоящий» ребенок. Во-первых, ты никогда не плакал.

И от того, что ты ел, ты не рос.

Но я знала: ты полюбил меня в ту минуту, когда я вытащила тебя из той коробки, и поэтому ты делал для меня разные вещи. Все, что я хотела, чтобы ты делал. Например, когда Алиша Пэрриш сломала мой медальон и даже не извинилась, ты заляпал рвотой – или, не знаю, что это было, – весь ее спальный мешок! Вот это было круто! Или когда я бросила ключи от маминой машины в колодец желаний в парке, и она сказала мне, что я могу не возвращаться домой, пока их не найду. Для нее это явно был сюрприз, верно, Малыш?

Я ведь тоже позволяла тебе делать то, что ты хочешь. Например, как в тот раз, когда мы нашли возле сарая дохлого енота, помнишь? Или когда я слегла с гриппом, и от сильного жара у меня начались глюки, и я позволила тебе летать по всей комнате. Ты улыбался, Малыш, и как будто плавал в воздухе. Я потом думала: неужели это потому, что у меня был сильный жар и мне все это привиделось? Я потом еще долго продолжала следить за тобой – вдруг ты снова улыбнешься или взлетишь… Это все равно, что заиметь кошку или собаку, которая стала твоим другом.

А также секретом. Я всегда знала, даже не задумываясь об этом, что никогда не смогу показать тебя никому – ни близким подружкам, ни другим одноклассникам, вообще никому, так как ты мой и только мой. Ты тоже это знал. И ты был счастлив, ведь тебе никто не был нужен, кроме меня.

Моя мать точно никогда тебя не видела – она даже не входит в мою комнату, – но Роджер знал о тебе или о чем-то догадывался. Помнишь Роджера? Такой лысый и с усами? Он всегда как-то странно смотрел на меня, как будто грустил или что-то в этом роде, и пару раз спросил, все ли со мной в порядке:

– У тебя все хорошо, Джейни? Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да, все нормально.

– Ты ни о чем не хочешь поговорить со мной? Если ты не очень хорошо себя чувствуешь или что-то еще, ты всегда можешь поговорить об этом с мамой.

Роджер не очень хорошо знал мою мать. Да и пробыл он тоже недолго.

Определенно, Флако знал о тебе. Не могу сказать, откуда, но он точно знал. Наконец, он застукал нас в коридоре, в доме в Пенсаколе, когда мать была в спортзале, а он выскочил из уборной, как будто стоял там и нарочно выжидал момент.

– Так это и есть твоя сантерийская[42] игрушка? – спросил он. – Не вредничай, Джейни, дай взглянуть на нее.

От него пахло лосьоном после бритья и «травкой». Он улыбался. В пыльном свете коридора ты выглядел более желтым, чем обычно. Я чувствовала, как от тебя исходит жар, как то обычно бывает, когда ты проголодался. Я попыталась спрятать тебя под мышкой.

– Да это просто кукла, – ответила я.

– Э нет, это не кукла, девочка. Это Бэт Бой! Это дух. У моего дяди Феликса был такой, он называл его Крошка Феликс. Мы обычно говорили, что это маленький братец дьявола. – Флако все еще улыбался; у меня же от запаха его «травки» саднило горло. – Он кусается, когда ты его просишь, верно? Делает все, что ты ему говоришь?

Я не знала, что ответить. Не знала, что именно ему было известно.

– Дух? Чей?

– Маленького братца дьявола. Его родственник.

Ты извивался у меня под мышкой, и я не могла понять, сердишься ты или чем-то напуган.

– Они способны на самые разные фокусы, эти духи. Ладно тебе, я не скажу твоей маме. Дай посмотреть… – И он попытался выхватить тебя, он положил на тебя руку и…

– Прекрати! – крикнула я.

– Эй, дай глянуть хотя бы разок!

– Прекрати, или я скажу маме, что ты пытался трогать меня. Скажу, что ты пытался залезть ко мне под рубашку.

– Я бы никогда не… Не надо ля-ля, Джейни!

Но мы оба знали: мать мне поверит. Флако был еще тот кобель. Тогда он оставил нас в покое, помнишь, Малыш? И он никогда больше ничего не говорил о тебе, ни мне, ни моей матери, хотя я позволила тебе кое-что делать с ним, пару раз… ну, хорошо, даже чаще. В любом случае, он бывал в отрубоне, когда ты это делал, и вообще, он ведь это заслужил, верно? И хотя он знал – не мог не знать, – как они появились, эти укусы, он никогда не промолвил ни словечка.

Флако съехал на Рождество, забрав с собой все подарки: свои и наши. «Настоящий мужской поступок», – сказала мать и закатила шумную рождественскую вечеринку, чтобы отпраздновать, как следует, и получить еще больше подарков. Мать заявила, что она в любом случае устала от Флако и его закидонов, и жутко устала от Пенсаколы. Кстати, и я тоже.

Поэтому я спрятала тебя в рюкзак, и мы вернулись в Огайо, Бэй-Ридж, штат Огайо. Как же я ненавидела это место! Ненавидела школу, ненавидела девчонок, которые смеялись над моими джинсами и называли меня страхолюдиной и потаскухой. Мне было всего одиннадцать лет, как я могла быть потаскухой? Даже в Бэй-Ридже?

В Огайо ты сморщился, как изюм, и почти не двигался – наверно, тебе там было слишком холодно, наверно, ты плохо переносишь холод. В Пенсаколе от тебя всегда немного пованивало, словно старыми кроссовками, которые завалялись в шкафу, или игрушкой-грызушкой для собаки, но, по крайней мере, ты двигался. Пару раз в Бэй-Ридже ты так одеревенел, лежа у меня в рюкзаке, что я испугалась, что ты умер, Малыш, и даже расплакалась. Рыдала горькими слезами.