Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 94)

Если «Вышнее повелительство для защиты протчиим ч[е]л[о]в[е]ком и пользы установленно есть от Бога», то носитель суверенитета имеет определенные обязанности, которые рассматриваются в части третьей – «О добродетелех и высочайшем чине Повелительства». Это самый традиционный и неоригинальный раздел, где перечислены типичные добродетели монархов – от «благочиния или побожности» до «юстиции или справедливости», причем отступление монарха от добродетелей ведет исключительно к божественным санкциям, а не к осуждению подданных. Так, царям, не желающим «справедливости имети», «не явилась бы всеистиннаго Б[о]га рука пишущая на стене, престрашные слова: мане, фекель, фарес, то есть: дни жизни твоей и ц[а]рство твое сочтено и размерено есть»[497].

Четвертая часть «О законном высочайшем Наследствии» суммирует доказательства превосходства наследственной монархии над избирательной, во многом совпадая с аргументами «Правды воли монаршей» в данном вопросе. В «Предложении четвертом» автор касается опасной темы: вступая в дискуссию с «высокими политиками»[498], он пытается доказать, что «також и жен повелительство бывает благополучно». Автор фактически создает апологию женского правления, хотя прекрасно осознает, что здесь «в терноколющий лес входим, дабы возможно оных [„политиков“] противные мнения на пространство Феатра извлещи». Противники женского правления «не с соломы сверченные, <…> но взятые из с[вя]щеннейщаго писания аргументы прекладали», основной из них – «жены возгосподствуют вами; людие мои, и которыи тебе ублажают, заблуждают» (Ис. 3:12). Противники «женского царства» этой цитатой пытались доказать, что Бог «угрожает таким начальством тому царству, котораго за прешедшие грехи ненавидит, и так дерзали: младенцы и жены, которыи наследствуют, они суть инструмент наказания народов, взведенные на пр[е]стол, которыи лутше приватные свои вещи, неже публичные дела разсудно управляют»[499]. Автор демонстрирует чудеса софистики и ловко выходит из опасной ситуации, утверждая:

Оные аргументы ни в чем нам не противны. Ибо Б[о]г рече о младенцах или женах не о таких, которыи в преизрядном разуме, но о таких, которыи совершенства еще не имеют. <…> Ибо жены, которых правом природы на высочайшем величестве Б[о]г соизволил посадить Троне, не меньше как и мужи всеми надлежащими Императорам от Б[о]га могут быти украшены добродетельми. Прилично к сему употребить слово Сенеки: никому не закрыта добродетель, всем явна, и всех к себе припущает, всех к себе призывает, не избирает богатства, ниже пола[500].

Далее он приводит многочисленные примеры знаменитых «жен» из Священного Писания и истории[501], которые венчаются закономерным утверждением: «Но не нуждно нам иностранных и заморских исторических приискивать примеров, когда видим во всепресветлейшей Августейшей Героине Г[осу]д[а]р[ы]не Императрице Елисавете Петровне живых преславных действ преславные документы; когда по благополучном возшествии на Пр[е]стол все преждние в России несогласия яко истинная законнейшая наследница, все оные неблагополучия угасила и вечно умертвила, и не токмо внутрь Отчества, но и все соседственныя брани мужественною рукою успокоила, и не токмо свое Империум миром оградила, но и иным многомощным Г[осу]д[а]рем в распространении их границ равновесия, термины и умеренность прописать соизволила»[502].

В заключительном «Увете к всероссийскому подданству» автор призывает подданных в своей «теплой молитве» желать «да всегда в безпрерывной всеавгустейшаго дому высочайшая фамилия – Отечества бл[а]гополучие, кроме злейших избраний, наследственна во веки пребудет»[503].

Таким образом, апология наследственного порядка, созданная для легитимации елизаветинского правления, отрицала вместе с «Правдой» и договорной характер происхождения власти, но вводила разделение общества и публичной власти. Причем назначенные монархом представители публичной власти, по мнению автора «Высочайшего повелителства», должны были нести ответственность перед «обществом»[504]. Традиционалистская концепция божественного происхождения власти, представленная в «Повелителстве», отказывалась от концепции естественного права и использовала новые политические понятия. Этот консервативный синтез призван был в очередной раз легитимировать политическое насилие и, отрицая любые его проявления в будущем, установить новый порядок наследования, позволяющий избежать конфликтов. Именно в принципах правильного наследования автор и видит «Отечества благополучие»[505].

Однако порядок, установленный Елизаветой, оказался довольно хрупким, и ее наследник, не вняв «увещаниям» автора «Высочайшего повелителства», на практике вновь вернулся к положениям Устава 1722 года. Хотя Петр III заявлял в своем манифесте от 25 декабря 1761 года, что вступает на «престол, ему, как, сущему наследнику по правам, преимуществам и узаконениям принадлежащий», но в присяге Петру III «подчеркивалось не его законное по крови право, а принцип завещательный: присягали Императору Петру Федоровичу и по нем „по Высочайшей его воле избираемым и определяемым наследникам“» [Зызыкин 1924: 84][506]. Таким образом, вступая на престол по наследованию, новый император возвращался к идее Устава 1722 года и «Правды воли монаршей» о назначении наследника, и эта попытка пересмотра наследственного права дорого стоила «внуку Петра Великого».

«Законы естественные» и «государственные установления»

Как известно, адресат «Высочайшего повелителства» был низложен 28 июня 1762 года своей «всеми добродетелми сияющей» супругой, и официальное оправдание ее восшествия на престол заставило вновь обратиться к теории естественного права. Пространный манифест от 6 июля 1762 года выглядел как обвинительный акт низложенному императору, выстроенный по пунктам нарушения им «естественных прав» своих подданных. Особенно примечательно то, что Петру III фактически вменялось в преступление следование букве Устава о наследии престола своего деда как противоречащего естественному праву. Именно так можно трактовать следующий пассаж:

…Презрел он и законы естественные и гражданские: ибо имея он единаго Богом дарованнаго Нам Сына, Великого Князя Павла Петровича, при самом вступлении на Всероссийский Престол, не восхотел объявить Его Наследником Престола, оставляя самовольству своему предмет, который он в погубление Нам и Сыну Нашему в сердце своем положил, а вознамерился или вовсе право ему преданное от Тетки своей испровергнуть, или Отечество в чужия руки отдать, забыв правило естественное, что никто бóльшаго права другому дать не может, как то, которое сам получил [Манифесты 1869: 218].

Екатерина обвиняет мужа и в презрении естественного права, и в том, что он нарушил принцип наследования, установленный его теткой, и в том, что он оставляет определение наследника престола «самовольству своему». Исходя из логики авторов манифеста, Петр III нарушает «законы гражданские», основанные на естественном праве, – т. е. фундаментальные законы о наследовании престола по прямой линии, установленные Екатериной I и Елизаветой Петровной. При этом Устав 1722 года не только не упоминается прямым текстом, но и фактически осуждается как проявление «самовольства», а не права.

Интересно, что Екатерина II, нарушив своим вступлением на престол прямую линию наследования, в дальнейшем пытается закрепить ее, в частности при подготовке в 1780–1790‐х годах проекта Свода государственных установлений [Омельченко 1993: 349–350; Каменский 1999: 454–456][507]. Первоначально, в раннем проекте «О узаконениях вообще» (около 1785) она устанавливает четкую линию наследования по прямой мужской линии, «дабы истребить вредную вопросы и распри о наследии Императорского Величества и установить непременное наследие в доме нашем» [Омельченко 1989]. Позже, в «Наказе Сенату» (1787) она пытается совместить завещательное право («Самодержавная и законодательная власть императорского величества назначает наследника престола» [Омельченко 1983: 48]) с принципом прямого наследования «перворожденных», ограничив круг наследников императорской семьей:

В роде императорского величества наследие по праву старшинства утверждается первородному сыну нераздельно и его законному наследнику в прямой нисходящей черты, и другому сыну не иметь никакого права, пока перворожденной и его законное наследие в живых обретается и не находится, или не подходит под статьи исклучительные.

Ближной по крови ради наследие есть сын старшей. Буде сына старшего в живых нету, то ближной по крови ради наследие есть сына старшего старейшей сын. Буде у старшего сына мужеского пола детей, ни внуков, ни правнуков мужеского покаления нету, а брат есть, то ради наследие, ближной мужеского пола есть брат. Буде нету ни единой особы мужеского пола, тогда приказывается последно умершему мужеского пола ближной по крови женского отродие, буде не подходит под исклучительных седмых статиях [Омельченко 1983: 51–52][508].

Это противоречие было, видимо, вызвано внутренним конфликтом в императорском доме. Екатерина понимала необходимость «фундаментального закона», который недвусмысленно определял бы порядок наследования, но, работая над этим законом, она была исполнена тревоги и сомнений, близких когда-то Петру I: «Не вем, ради ково тружусь, и мои труды и попеченье и горячею к пользы империи радении не будет ли тщетны, понеже вижу, что мое умоположение не могу учинить в наследственное» [Омельченко 1993: 359]. Дилемму «неизменное право» vs. «польза империи» Екатерина так и не смогла разрешить. Однако в 1788 году ее решил наследник, великий князь Павел Петрович, составивший и подписавший вместе с супругой Марией Федоровной акт о престолонаследии, узаконенный во время его коронации 5 апреля 1797 года. Здесь он в целом следовал логике матери в наследственном праве и устанавливал схожий порядок наследования, но осознанно и последовательно отвергал завещательный принцип передачи престола как противоречащий естественному праву: