Коллектив авторов – Кембриджская школа. Теория и практика интеллектуальной истории (страница 90)

Определяя характер и жанр «Правды воли монаршей», ни в коем случае нельзя относить ее к законам или считать подзаконным актом. Это скорее комментарий к закону, стоящий между европейским «рассуждением», кратким политическим трактатом (тем самым Untersuchung или Disquisitio) и древнерусским «поучением», а сам автор определяет свой жанр как «разсудителное слово» [Правда воли монаршей 1722: 2] («издается сие разсудительное слово в народ»)[456]. В недавно вышедшей статье Лоренц Эррен утверждает, что «Правда воли монаршей» явилась своеобразным «фундаментальным законом» [Erren 2016], а функции этого текста выходили за рамки простого объяснения, предполагая введение правовых норм, которые не содержались в Уставе 1722 года. В частности, он вслед за Лентином считает, что обозначение в «Правде» постановления о престолонаследии 1722 года как «Главного Устава» следует понимать как «фундаментальный закон» [Lentin 1996: 17]. Лентин ссылается на немецкий перевод 1724 года, где «Главный Устав» переводится буквально как «Haupt-Verordnung» [Das Recht der Monarchen 1724: 1][457], однако переводчик здесь буквально передал русский термин, никоим образом не отсылая читателя к уже широко распространенным в немецкой юридической и политической литературе этого времени концептам Grundgesetz и Fundamental-Gesetz[458].

В «Правде» все же есть отсылка к термину «фундаментальный закон», но Устав 1722 года с ним никак не связывается, поскольку понятие lex fundamentalis дается автором через его отрицание. Феофан говорит, что в принципе для суверенного государя (самодержца) не может существовать закон, определяющий порядок наследия: «Человеческий бо закон о сем не может быти, понеже явственно показалося, что самодержцы законам человеческим не подлежат: закона же божие на сие не обретаем» [Правда воли монаршей 1722: 25]. То есть право наследования не определяется ни человеческим законом, ни божественным. Тогда почему, если Устав издан, хотя и сувереном, но человеком, ему должны следовать все правители после Петра? Следующий суверен может легко его отменить, что и было сделано в 1727 году, поскольку «Тестамент» Екатерины I фактически упразднял право завещания и устанавливал порядок наследования, а Верховный тайный совет лишь подтвердил ликвидацию Устава 1722 года указом об изъятии всех его печатных экземпляров вместе с самой «Правдой воли монаршей» [ПСЗРИ 1830, VII: 831–832 (№ 5131)][459].

Единственное достаточное основание существования Устава о наследии престола – не его правовая сила, абсолютно ничтожная для следующего суверена, а его рациональность, которую необходимо было подтверждать многочисленными доводами и резонами «Правды воли монаршей». Следующий «самодержец» должен был осознать суть петровского Устава, а не принять его на веру. Петр верил в силу человеческой рациональности: «Выше всех добродетелей разсуждение, ибо всякая добродетель без разума – пуста» [Воскресенский 1945: 152]. Самый логичный довод Устава основан на осознании необходимости передать престол достойнейшему: в основе его лежит абсолютно спинозианская идея, что свобода выбора есть осознанная необходимость принятия лучшего[460]. Таким образом, кроме образованных и необразованных подданных, адресатом «Правды» должны были выступать и последующие монархи: сочинителю казалось, что убедить их можно «рассудительными» разумными доводами, а не цитатами из Священного Писания. Эта утопическая вера в силу разума, присущая европейскому рационализму эпохи барокко, выступает очень явно в тексте «Правды». Не случайно ее автор всегда начинает с секулярных рациональных доказательств, оставляя библейские цитаты на потом. Абсолютному монарху остается только найти такого преемника, который бы внял «доводам рассудка», а это оказалось гораздо сложнее, чем изготовить «предохранительное врачевство». Поэтому Устав 1722 года, «всероссийской Монархии презерватива», как его величает автор «Правды», не только не предохранил престол от недостойных наследников, но в какой-то мере открыл возможности для «переворотства», поскольку фактически позволил подданным рассуждать о достоинствах претендентов на престол.

Возвращаясь к понятию «фундаментальный закон», отмечу, что оно все же знакомо Феофану. Он, не называя его прямо, указывает на его происхождение и особенности функционирования. Фундаментальные законы, в том числе определяющие наследование престола, возможны только в «непрямой монархии», т. е. в ограниченной. Речь о них заходит в связи с обсуждением вопроса о невозможности отмены народом «своей воли», выраженной при заключении первоначального договора. Народ не может разорвать этот договор, делегировавший власть суверену. Феофан утверждает, что вследствие этого народ должен терпеть «монарха своего нестроение, и злонравие», но есть одно исключение: «Разве бы при перваго Монарха избрании, были положенные некие договоры, самого Монарха соизволением, или и клятвою утвержденные, которых за неисполнение, уставлено бы Монарха оставляти» [Правда воли монаршей 1722: 32]. В данном случае «положенные некие договоры» – эвфемизм, поскольку скрывающиеся за ним фундаментальные законы для автора – политически почти неприличное слово, так как закон для него в принципе не может быть фундаментальным, т. е. связывающим каким-либо образом волю суверена. Отсюда и определение подобной монархии как «непрямой»: она «весьма не таковая, о яковой нам слово сие», т. е. не имеющая суверенитета, «маестата» в понимании Прокоповича. Здесь он фактически описывает ровно то, что произведут «верховники» в 1730 году, заставив Анну Иоанновну подписать договор (корона в обмен на выполнение «кондиций»), за неисполнение условий которого она соглашалась бы с лишением короны [Курукин, Плотников 2010: 36]. Анна фактически лишится «суверенства», а «прямая» монархия станет «непрямой». Соответственно, «Кондиции» и «Форма правления», составленные Верховным тайным советом, равняются фундаментальным законам государства. Прокопович, естественно, не мог принять подобного отчуждения самодержавной власти («суверенства»).

Самодержавный монарх «Правды» – это всегда суверен, носитель «маестата», который является субъектом первоначального договора, на нем фактически замыкается властная конструкция: народ делегирует ему все свои свободы и целиком отдается в его власть. Эта власть никогда не возвращается народу, за единственным исключением (пресечения династии), а переходит к следующему назначаемому монарху. В этом смысле «Правда» знает суверена, но не знает государства в «нововременном» значении этого слова. Таким образом, по Феофану, договор создает суверена, но не государство. В свое время это заметил Г. Д. Гурвич:

Для Прокоповича монарх является единственным субъектом верховной власти; он имеет на нее самостоятельное, собственное право. Понятие о государстве, как юридическом лице, в «Правде воли монаршей» совершенно отсутствует; монарх не орган государства, а собственник власти, отчужденной в его пользу прежним собственником – народом, продолжающим, однако, свое существование, как известное единство, и после договора [Гурвич 1915: 15].

Это наблюдение Г. Д. Гурвича подтверждается терминологическим анализом немецкого перевода «Правды». В нем нигде нет тех терминов, с помощью которых современные русскому автору немецкие правоведы обозначали государство как институт. Тот же Трейер отделяет термин Staat от Land и Reich, но, как мы уже видели, русский переводчик два последних термина переводит как «Государство», а вот непонятный для него Staat калькирует как «Стат». В немецком переводе «Правды» 1724 года нигде не встречается Staat. Термины «государь» и «государство» употребляются исключительно в традиционном значении, что видно из подбора слов.

Государь «Правды» – это домениальный собственник, чье государство есть вотчина, подобная «домашнему добру»: ее необходимо сохранить, приумножить и передать достойному наследнику. Феофан прямо говорит об этом понимании государства, проводя недвусмысленное сравнение: «Наследный Государь (Landes-Herrn), известный о неотъемлемой державе своей, так о целости и добром состоянии Государства (Reichs) прилежно печется, яко о домашнем добре своем, желая наследникам крепкую власть и славу оставить» [Правда воли монаршей 1722: 41]. Для обозначения «государства» переводчик в «Das Recht der Monarchen» использует исключительно Land и Reich, иногда Rußisches Reich, т. е. каждый раз речь идет о земле, владении, «царстве», но не об институте. То же самое происходит с «государем»: переводчик по большей части воспроизводит два основных термина, Landes-Herrn, обозначавший государя-вотчинника, «господина своей земли», и совершенно устаревший в XVIII веке средневековый термин Herrnhalten, встречавшийся уже только в религиозных наставлениях в сочетании «unsern Gott und Herrnhalten».

Лентин полагает, что государство в «Правде» – «автономный объект», отделенный от персоны царя, указывая, в частности, на употребление здесь понятия «славы» государства, а не только личной славы монарха [Lentin 1996: 36]. С этим утверждением можно согласиться: автономия Rußisches Reich вполне осознается Петром и Феофаном, но это не институциональная, а скорее историческая и имущественная автономия. С одной стороны, «государство» в «Правде» не равно личности монарха, оно отчуждаемо и делимо как собственность; с другой стороны, оно существует после смерти монарха, значит, не является исключительно его личной собственностью, a передается его наследникам. В этом смысле показателен пример «Правды», говорящий о некой «единой от Европских Монархий, аки бы избирателной». Имеется в виду здесь, конечно, Священная Римская империя и в связи с ней – династия Габсбургов и «Прагматическая санкция» Карла VI. Император, по словам Феофана, «многие и великие провинции общим от всего Государства (Reichs) оружием завоеванные приписал вечно дому своему». В данном случае домен императора рассматривается отдельно от «государства» (Reich) как политического сообщества немецких князей, но не как института. Такое понимание подтверждает описание цели «Прагматической санкции» в «Правде»: «Есть ли бы когда вышел из дому его скипетр, тогда домашних его областей с приписными провинциями наследник его ж <…> не был бы подчинен Монарху из иной фамилии избранному, но отдельное от Монархии (Monarchie) Государство (Reich) имел бы» [Правда воли монаршей 1722: 41]. Здесь «государство» выступает как домен государя, в рамках «германской монархии» как территориального «царства» (Reich). Можно согласиться с К. С. Ингерфломом: государство как институт не известно ни Петру, ни Феофану, а официальный дискурс петровской эпохи отмечен патримониальностью и скорее личностным, чем институциональным восприятием власти [Ингерфлом 2012: 272]. Лентин также указывает на общую семантическую связь понятий «государство», «страна» и «отечество» в тексте. Интерпретация «господарства» как «отечества» (т. е. dominium интерпретировался как patria), по мнению О. Хархордина, вела к его отделению от личности государя, «и царь и народ вместе служили этому patria». Отметим, однако, что «Отечество» (patria) в случае «Правды» есть выражение единства, общности монарха и подданных, объединенных общим прошлым, но не институциональным пониманием государства. Интерпретируя «речь Петра» к солдатам перед Полтавской битвой (еще один текст Прокоповича), Хархордин подчеркивает связь концепта «общего блага» и «отечества» в петровском дискурсе: «Если подданные отказывались выполнять царские приказы, они уже не просто противостояли воле суверена, но также предавали своих собственных отцов, предков и все сообщество», а государство, таким образом, превращалось из «личного дела господина в общее дело всех» [Хархордин 2002: 193][461].