Однако я бы хотел отметить еще один момент: не менее верно то, что введение Партид в юридическую силу сопровождалось рядом фундаментальных и достаточно весомых проблем, которые сказались как на долгой истории самого труда, так и на его обнародовании и исполнении как юридической нормы.
Первая проблема носила материальный характер. Производство все новых копий королевских текстов, которые должны были создаваться официально и под постоянным контролем и направляться субъектам, в которых король был заинтересован и которые ему подчинялись, то есть распространяться по всему королевству, было проблемой. Монарх должен был принимать ее во внимание как минимум ради гарантии точной передачи своей законодательной воли и ее исполнения на местах. Эта ситуация должна была привести к началу колоссальной работы по созданию соответствующих рукописей. Поскольку текст носил открытый характер и мог подвергаться доработке в аспектах, являвшихся предметом споров, возникавших по вопросам королевских решений, принимавшихся вопреки воле королевства в том, что касалось властных прерогатив монарха и путей совершенствования управления делами, касавшимися всего общества, следствием этого стало параллельное хождение разных версий текста, отражавших мнения разных авторов и их неодинаковые интересы, что особенно заметно в Первой и Второй Партидах. Их тексты различаются в таких очень важных местах, как законотворчество (источники права) или же порядок престолонаследия, в чем проявлялся живой, эволюционирующий характер текста (и что делало его применимым на практике). Одновременно оно проливает свет на дискуссии по таким важным областям жизни королевства, как точное определение законодательной (точнее, нормативной, поскольку ни один только закон являлся продуктом законотворчества или его отражением) власти, или того, что касалось наследования после смерти наследника-первенца (что противопоставляло римскоправовую модель, с ее правом представительства, кастильской, склонявшейся к переходу права наследования к следующему наследнику в очереди). Этот живой и динамичный характер текста означает, что авторы стремились к применению или использованию в качестве правовой базы тех или иных версий упомянутых текстов для защиты своих политических (а также юридических и даже конституционных) позиций. Отсутствие единой финальной версии Партид не подразумевало их неприменимости или недостаток официальности, – совсем наоборот. Они получили вполне активное применение, поскольку запись имела в Средние века особую ценность: право, зафиксированное письменно, становилось реальным, ощутимым, материальным. Копировалось то, что было полезно. Если в тексте что-то менялось (например, перечень источников права, в котором, наряду с законом, занимавшим центральное место, ставились судебные прецеденты (usos), местные обычаи (costumbres) и фуэро), то это делалось исходя из интересов переписчика или заказчика копии с целью получения, посредством выделения этих вторичных источников права, собственной выгоды. То же самое мы видим, когда речь идет о предпочтении кастильской модели наследования, в которой преобладающее положение занимает второй наследник мужского пола, в противовес римско-правовой, в которой применяется право представительства. Слова в законах имели цену золота, потому что за ними стояло правосудие и, вместе с ним, право конечного решения и сама власть в полном смысле этого слова. Слова законов можно превратить в физическую реальность, они позволяют менять ее определенным образом и при определенных затратах.
К сказанному выше следует добавить второй аспект проблемы, на который стоит обратить внимание: масштаб работы предполагал не только создание многочисленных обширных копий и их распространение среди ключевых институтов судебной власти, но и то, что Партиды должны были превратиться в завершенное и всеобъемлющее право Короны, стоящим выше всех прочих текстов, фуэро, обычаев и др. Однако Партиды родились в обстановке сплоченной оппозиции знати, сеньоров, Церкви и городов, по сути – в противовес всему политическому телу королевства, что определило невозможность бесконфликтного и регулярного применения этих королевских правовых норм. В королевстве возникла конфликтная ситуация, и королевство защищалось от королевских инициатив традиционным правом, королевство требовало уважать это право и следовать ему, и единодушно отвергало законодательные памятники короля Альфонсо Х, что делает их практически неприменимыми. Объект, которому были адресованы эти приказы и распоряжения, отсутствовал. Ряд конфликтов, возникших в результате введения в силу сначала «Королевского фуэро», а затем – Партид, был реакцией на них знати и городов. Чтобы стать причиной этих вспышек недовольства, нацеленных на оспаривание решений короля, чрезвычайно важных для жизни всего королевства, оба текста должны были иметь юридическую силу. Помимо обращений со стороны знати и городов, уничтожение королевских поселений или результатов усыновлений, всегда направленных против сеньоров, созывы кортесов, отягощавших податное бремя населения истощенных королевств, бесконечная борьба за имперский престол, восстание мудехаров Мурсии и Андалусии, – все эти факторы препятствовали воплощению идей Мудрого короля и, в итоге, нанесли тяжкий вред ему самому и сделали неизбежной остановку его правовых реформ. «Хроника Альфонсо X», начиная с XXIII главы[815], подробно описывает все эти конфликты. Пик этого кризиса, по-видимому, пришелся на 1272 г. Королевство охватил паралич, наиболее отчетливо проявившийся на кортесах в Саморе (1274 г.). Это собрание, по-видимому, окончательно продемонстрировало поражение монарха и необходимость нового пакта для восстановления сложных отношений между королем и его королевством. Я говорю «по-видимому», поскольку реформы политического устройства, предложенные Альфонсо X, имели такой монументальный масштаб, что не могли исчезнуть разом, как по волшебству, несмотря на все приложенные для этого усилия. После провала проекта короля идея о приоритете королевского права была отложена, и на первый план снова вышла правовая система, основанная на древних фуэро. Однако теперь они толковались, отталкиваясь от королевских правовых норм, а королевский суд стал органом, который теперь был склонен ориентироваться на королевское право, прописанное в различных законах Альфонсо X и, особенно, в Партидах – самом всеобъемлющем и полном юридическом труде короля. Юристы Кастилии и Леона, придерживающиеся ius commune, которое в переработанном виде содержалось и в Партидах, могли лишь следовать этой тенденции. Таким образом, королевское право сохранилось, хотя и не в том всеобъемлющем виде, который, вероятно, задумывал Альфонсо X. Оно скорее применялось косвенно, как вторичные нормы, демонстрирующие уважение форальному и сеньориальному праву, следуя образцам, выработанным в королевском суде, этим судебным обычаям, которые на поверку оказались системой судопроизводства, основывающейся на королевском праве, на нормах, сформулированных Альфонсо X в «Королевском фуэро» и Партидах. С тех пор применение как форального права, так и новых законов, и уложений, одобренных королями, несло на себе отпечаток королевских правовых практик, сопровождавших, дополнявших и, в итоге, обобщавших нормативную систему испанского Высокого Средневековья.
Упомянутые выше кортесы в Саморе являются первым моментом, который нам следует принять во внимание при изучении вопроса степени искоренения Партид из правовой практики королевства, того, исчезли ли они или, наоборот, сохранились. Стоит отметить, что на этих кортесах вопрос нормативных реформ короля открыто не поднимался. Скорее там была предпринята попытка упорядочить связь между королевским правом, новым правом и правом королевства в пользу древнего, традиционного права, оказавшемся под угрозой со стороны новой нормативной базы. Для этого была необходима реформа суда, действовавшего при королевском дворе, который должен был ввести в свой состав форальных судей от «провинций», которые, в свою очередь, должны были отвечать за должное применение норм отдельных региональных фуэро, будь то фуэро муниципальные или сеньориальные (так называемые fuero de alvedrío): именно эти памятники форального права являлись объектом атаки со стороны памятников законодательства Альфонсо Х, сначала – «Королевского фуэро», а потом, в целостном виде, в Партидах. Эти тексты, отошедшие на второй план, не были отвергнуты полностью, и теперь восстанавливали приоритет в правовой практике, что сопровождалось необходимыми судебными реформами для рассмотрения запросов и прошений с мест. Алькальды и юристы королевского суда рассматривали дела согласно старым фуэро. Последние переживали момент своего возрождения, о чем свидетельствует пространная форма множества муниципальных судебников. То же самое происходило и с памятниками сеньориального права, часто туманного происхождения, которые кристализировались в «Старом фуэро Кастилии». Интересно отметить прежде всего разделение компетенций, который «Уложение кортесов в Саморе» проводит между тяжбами королевскими и по форальному праву: в первых судьей был король и судил он по своему праву (в частности, по «Королевскому фуэро», как по «Королевской книге», но не только по нему, как будет показано ниже), в то время, как вторые представляли собой полную противоположность как в вопросе того, кто выступал судьей, так и в вопросе применяемой нормативной базы. Среди королевских тяжб самые значимые известны как «дела двора» (casos de Corte), всегда рассматривавшиеся королевским судом, и служившие наиболее полным выражением «судебного старшинства», определенного, хотя и с рядом особенностей, на кортесах в Саморе: предумышленное убийство, изнасилование женщины, нарушение перемирия, нарушение гарантий безопасности (salvo), поджог жилища, перекрытие дороги, предательство, измена, вызов на судебный поединок. По очевидным причинам, такие преступления не появляются в «Королевском фуэро», которое изначально предполагало применение в суде в качестве эталонной нормативной базы. Первый перечень таких преступлений появляется в «Зерцале»[816], из которого исходят постановления кортесов в Вальядолиде от 31 августа 1258 г.[817] Партиды[818] предлагают другой перечень, не включающий измену, более обширный и не ограниченный казусами уголовного права: появляются дела о сиротах, бедняках или очень часто упоминаемые дела против лиц высокого положения[819]. Перечень, содержащийся в Партидах, не совпадает с перечнем, одобренным на кортесах в Саморе, речь о котором шла выше[820], зато совпадает с утвердившимся в практике перечнем в «Законах о порядке действий» (Leyes de Estilo)[821] (Закон XCI), в котором упоминаются дела вдов и сирот, лиц, нуждающихся в попечении (cuitadas personas), а также тяжбы между городами. По мере изменения перечня из него исчезло изготовление фальшивых денег, подделка королевской печати или королевских грамот, поскольку такие преступления, напрямую покушавшиеся на полномочия короля, были включены в процессуальную категорию, подпадавшую под общую концепцию предательства, поскольку предполагали прямое посягательство на распоряжения короля. Если следовать общему мнению о том, что «Законы о порядке действий» были обобщением решений королевского суда, необходимо признать, что образцом, на который ориентировались при принятии этих решений, чрезвычайно важных для жизни всего королевства и короля, должны были быть Партиды, а не «Королевское фуэро», в отличие от других примеров в тех же «Законах о порядке действий», из которых явствует использование судом «Королевского фуэро» согласно договоренностям, достигнутым в Саморе относительно «Королевской книги». Получается, что «Королевской книгой» являлось не только «Королевское фуэро», но и Партиды. Судьи и королевские алькальды применяли эти нормы, как и те, которые были приняты на кортесах в Саморе, в довольно креативной правовой комбинации, которая выходит далеко за рамки саморских норм и применяла практики, не предусмотренные уложениями 1274 г., зато установленные Партидами. Из чего можно прийти к выводу о том, что их применяли, причем квалифицированно, поскольку «дела двора» демонстрируют нам расширение юрисдикции короля и его суда как защитную реакцию на сопротивление оппозиции. Принятие этого перечня было равно передаче в руки монарха важных рычагов контроля над прочими сеньориальными и муниципальными юрисдикциями, и делалось это экспансивным образом, поскольку перечень не был окончательным, особенно если мы обратим внимание на дела вдов, сирот и бедняков, будь то гражданские или уголовные, в которые могли вмешиваться органы как регионального, так и королевского права. В общем и целом, была предпринята попытка наделить монарха большей властью, несмотря на ее кажущееся ослабление по результатам кортесов в Саморе, поскольку в итоге поле королевской юрисдикции расширилось или, по крайней мере, не сузилось. Вместе с этим расширялась юрисдикция его судей, а вместе с ней – поле действия его правовых кодексов. Как работала эта правоприменительная практика и каковы были руководящие установки королевского суда? Вполне возможно, что Партиды применялись на практике королевским судом, в обязанности которого входило претворение в жизнь королевского права там, где оно могло применяться, а также там, куда не распространялось «Королевское фуэро», или оно было недостаточно, или просто не предоставляло нормативной базы по конкретному вопросу. Они всегда применялись как дополнение к «Королевскому фуэро», которое, как явствует из «Законов о порядке действий», было королевской «книгой законов», основной нормативной базой, когда дело касалось источников королевского права (что подтверждает «Уложение Алькалы-де-Энарес»)[822], и которое создавало меньше всего проблем для гармонизации региональных интересов, чего нельзя сказать о Партидах. Это является еще одной причиной, по которой в правоприменительной практике они появляются спорадически, хотя даже такие появления разрушают миф о том, что в кастильской юридической практике после 1265 г. они отсутствовали. Партиды также были книгой законов короля, и, как таковые, применялись реже, чем «Королевское фуэро». Важным, однако, является сам факт их применения, независимо от того, считались Партиды законами или нет.
