Коллектив авторов – Историк и власть, историк у власти. Альфонсо Х Мудрый и его эпоха (К 800-летию со дня рождения) (страница 54)

Конфликты между королями и епископами возникали в средневековом мире достаточно часто, так что мы можем заподозрить, что в Первой Партиде не зря уделяется столько внимания этому вопросу. Однако первая мера против прелатов направлена не против прелатов, а скорее в защиту их прерогатив. Признавая, что папа обладает особой и неприкосновенной властью и юрисдикцией, авторы круга Альфонсо пишут: «И если папа сделает кого-либо кардиналом, легатом или кем-либо иным, посылая его по своему поручению, и вручит ему общую власть во всем, что тот сможет сделать, то если он отдельно не назовет какую-нибудь из вещей, перечисленных выше, в которых у папы есть преимущество перед иными епископами, тот не сможет этого сделать, а, если и сделает, это не будет иметь силы»[780]. Заявление о том, что действия легатов в случаях, когда они не занимаются непосредственно тем, что им поручено, или особыми вопросами, зарезервированными за папой, не имеют силы, – это смелый шаг, и похоже, здесь сквозят воспоминания о легатах и кардиналах из числа окружения Альфонсо, которые вмешивались в дела, по мнению придворных, им не подобающие. Разумеется, речь идет о конфликте юрисдикций вроде того, что заставил короля Альфонсо VII Императора распекать Джачинто Бобоне в середине предшествующего столетия, и легаты нередко расплачивались за свои козни чем-то большим, чем легкое презрение.

Конечно, придворные юристы Альфонсо не только защищали клир от посягательств, но решались и на куда более смелые шаги. Закон 18 пятого титула оставляет королю право инвеституры во всем, кроме выбора конкретного прелата, замечая, что каноники должны передать церковные земли на хранение королю на время избрания нового прелата, а когда король утвердит предложенную ими кандидатуру, он вернет эти земли обратно. Все это, по мнению юристов, делается по трем причинам: во‑первых, поскольку короли Испании освободили земли от мусульман и превратили мечети в церкви; во‑вторых, потому что короли основывали церкви там, где их не было, и в‑третьих, потому что они осыпали церковь таким множеством благодеяний, что заслужили, чтобы к ним обращались с прошениями и считались с их требованиями. Эти привилегии в области инвеституры укрепляли прямую связь между королями и новыми прелатами, фактически делая их обязанными друг другу. Статус-кво такого рода сближал короля и духовенство, но одновременно, видимо, подчинял большую часть прерогатив духовенства королю. Даже если клир был склонен противостоять королю по более глобальным вопросам, менее существенные разногласия удавалось уладить благодаря существующим отношениям. Если не принимать во внимание отдельных особенно сварливых клириков, которые могли не соглашаться, можно предположить, что такое прагматичное решение вместе с передачей земли на хранение королю позволяло обойти требование, чтобы епископов после избрания назначал папа, официально не претендуя на право инвеституры.

Но при всех притязаниях на мирскую власть и стремлении удержать легатов дальше от власти, чем предполагали бы папские прерогативы, юристы Альфонсо, по-видимому, отреагировали на критику кардинала-легата Жана д’Абвиля. Еще в 1198 г. Иннокентий III ответил на вопрос епископов Осмы об ославлении клириков, живших с женщинами, немногословным, но крайне значимым постановлением о конкубинате духовенства. В законах 37–38 шестого титула юристы Альфонсо перечислили причины, по которым клирики не должны жить с женщинами (за исключением родственниц, известных добронравным поведением), даже если те лишь прислуживают в доме[781]. Из следующих законов ясно, что клирики, вступившие в брак до принятия обетов, должны разойтись с женами, избегать сексуальных контактов с ними и не допускать даже подозрений в чем-то подобном[782]. Саймон Бартон отмечал, что социальные и юридические тексты с большой тревогой говорят о сексуальных контактах между представителями различных религиозных групп, и можно предположить, что на границы внутри этих групп тоже обращалось большое внимание[783]. Вообще сексуальная мораль клириков, похоже, стала одной из основных тем Первой Партиды, что пробуждает подозрения по поводу крайней актуальности этого вопроса. Короче говоря, события, связанные с миссией, имевшей место в правление предыдущего короля, когда сам Альфонсо Х еще был ребенком, сохранились если не в королевской, то в коллективной памяти, и много лет спустя продолжали занимать короля и его придворных.

Законы, изложенные в «Семи Партидах», предоставляют намного больше материала, чем возможно осветить в предложенном предварительном анализе, но стоит остановиться еще на нескольких вопросах. Во-первых, король, похоже, был убежден, что если оставить папских легатов без присмотра, они станут неподобающим образом вмешиваться во внутренние дела королевства, и необходимо следить, чтобы они не стали играть слишком большую роль в политических играх в королевстве. Во-вторых, отношения между королем и его подданными представлялись юристам взаимодействием почти равных партнеров. Политические прерогативы Альфонсо держали прелатов в несколько подчиненном положении, но предшественники короля и, по всей видимости, сам король поддерживали их и «делали им много добра», так что воздаяние более или менее компенсировало ущерб. В-третьих, его, по-видимому, чрезвычайно заботил моральный облик духовенства, особенно его сексуальная жизнь, которая могла пагубным образом повлиять на пасторские обязанности. Можно сказать, что эта проблема постоянно беспокоила весь мир латинского христианства, и двор Альфонсо не был исключением. Однако, если заглянуть в «Кантиги о Святой Марии», возникает чувство, что вопрос этот стоял острее, чем хотели бы показать авторы Партид.

«Кантиги о Святой Марии»

«Кантиги о Святой Марии» заслуженно привлекали большое внимание как невероятно важный источник по истории духовности и религиозности в Испании XIII в. Литература чудес, связанных с Богоматерью, в тот период была чрезвычайно обширна, и хотя в немалой степени мы можем объяснять это ролью, которую духовенство играло в том, что в современных терминах называется общественным порядком, нельзя недооценивать и значение индивидуальной религиозности. В «Кантигах» мы находим примерно сорок восемь примеров клириков, участвующих в сюжете чудес. Для настоящей работы «Кантиги» интересны тем, как именно изображаются клирики, как они ведут себя в контексте чудес и как они предстают в иллюстрациях, сохранившихся в ранних копиях корпуса.

Например, кантига 32, рассказывающая о «Священнике, знавшем одну-единственную мессу», казалось бы, служит примером скрытой критики епархиального клира, вроде той, которую всего несколько десятилетий назад обрушил кардинал-легат. Жан д’Абвиль неоднократно высказывал неодобрение неграмотными, развратными и держащими по нескольку бенефициев клириками Кастилии и Леона[784]. Герой кантиги 32 – клирик, который умел служить только одну мессу. Епископ, недовольный таким ограниченным литургическим репертуаром, запретил ему служить вообще, но позднее – благодаря вмешательству Девы, пригрозившей епископу вечным проклятием, если он не вернет священнику его место, – вынужден был отменить свое решение[785]. Даже если предположить, что история в «Кантигах» изложена без прикрас и изменений, она предполагает недостаточное внимание к образованию священников, а также чрезмерную требовательность епископов к клирикам их епархии – это резко противоречит требованиям к обучению клириков, изложенным на Третьем Латеранском соборе и, по крайней мере, частично поддержанным Альфонсо Х и его предшественниками, дававшими деньги на университеты[786]. Если видеть в этом чуде некое отражение роли епископов в качестве покровителей образования и культуры, невозможно не заметить отчаяние придворных от того, как духовенство все время беспокоится о документах, цитатах, традициях и приоритетах.

Возьмем другой пример – в кантиге 151 рассказывается о чудесном исцелении священника от пагубной похоти. Мы почти слышим упреки кардинала д’Абвиля, и есть основания подозревать, что обвинения, брошенные в середине века парижским мастером риторики в адрес клириков, позволяющих себе держать конкубин, по крайней мере, косвенно повлияли на текст кантиги[787]. Хвалы, которые возносит клирик Богоматери, по интенсивности не уступают его похотливости – в этом есть немало иронии, но еще есть глубокая уверенность, что Дева Мария избавит священника от этой порочной склонности[788]. Изучение материала «Кантиг» уже показало, что Дева исцеляет клириков и мирян от похоти не меньше шести раз, и кантига 151 – хороший пример того, насколько эта проблема была актуальна для духовенства, по статусу обязанного соблюдать целомудрие[789]. Хотя включение этого чуда в «Кантиги» не подразумевает прямой критики в адрес целибата клириков, есть большие основания подозревать, что именно клирики используются в качестве примера целительной силы Богоматери, потому что их похоть больше всего заметна.

И последний пример – в кантиге 100 описывается одно из многочисленных чудес, «исправляющих ситуацию». Хотя многие священники, упомянутые в кантигах, в той или иной степени не соответствуют стандартам, заданным церковными нормами, исправления такого рода служат важным источником данных в создании портрета духовенства в тексте в целом. В кантиге 100 священник, идущий из одного селения в своем приходе в другой, сбивается с пути и встречает юношу, которого он нанимает проводником и защитником. Юноша предает его в руки разбойников, а те бросают его в яму, грабят и оставляют на смерть. Местные пастухи слышат крики и благодаря вмешательству Девы Марии находят и спасают страдальца[790]. Исследователи видят в этой кантиге указания на трудности, с которыми сталкивались в пути странники, даже помазанные священники, и на многочисленные примеры, когда клирики во время своих перемещений подвергались опасностям, избавить от которых могла только Богоматерь[791]. Конечно, в то время слушатели и читатели не могли не ассоциировать себя с героем – клирики могли стать жертвой преступления и нуждаться в спасении в той же степени, что и все прочие.