Коллектив авторов – Историк и власть, историк у власти. Альфонсо Х Мудрый и его эпоха (К 800-летию со дня рождения) (страница 44)

Действительно, с точки зрения развития ключевых аргументов применительно к модели монархической власти, выдвинутых в Ольмедо, оказывалось недостаточно простой более или менее объективной и нейтральной отсылки к закону Альфонсо Х. Необходимо было, кроме того, дать этой модели такую интерпретацию, которая соответствовала бы только концепции обожествленной монархии, явно абсолютистской по своей форме. С этой целью законодатель исходил из представления о божественности королевской власти через придание королю статуса помазанника и викария Бога, что само по себе предполагало, что «quelos que al rrey rresisten son vistos querer rresistir a la ordenanza de Dios»[627].

Установленный, таким образом, принцип незыблемости королевской власти, получал развитие, начиная от самого процесса отбора тех законов Второй Партиды, которые содержали идеи, наиболее совместимые с концепцией абсолютной монархии, что вело к использованию, главным образом, тех законов Партид, которые, главным образом, относились к следующим титулам 1 (озаглавленный «Об императорах, королях и других могущественных сеньорах»), 2 («О том что королю надлежит знать, любить и бояться Бога»), 13 («О том что народу следует знать, и любить, и бояться, и охранять, и чтить Короля») и 19 («О том что народ должен охранять Короля от его врагов»)[628].

Одно только простое перечисление этих титулов уже дает представление о том, что все законы, включенные в постановление кортесов в Ольмедо, были отобраны явно для утверждения неоспоримого превосходства монарха, либо для перечисления обязанностей вассалов по отношению к нему и многочисленных нерушимых прав, которыми последний обладает в отношении первых. И, напротив, не было включено ничего из того, что говорило бы об обратном, то есть из числа норм, устанавливавших обязанности короля перед его вассалами. Несомненно, мы имеем дело не просто с определенной формой обнародования Второй Партиды и наделения ее юридической силой: прежде всего речь идет об использовании ее в качестве инструмента легитимации модели монархической власти, отождествляемой с тем, что являлось явно проабсолютистской тенденцией. Это обращение к памятнику в конкретных политических интересах, выходящее за рамки простой попытки придания юридической силы определенным законам Альфонсо Х, становится очевидным, когда приводятся положения о наказаниях тех, кто пойдут «contra las otras leyes de vuestros regnos asi delas Partidas commo delos ordenamientos rreales que fablan çerca dela rreuerençia e obediencia e sujeción e naturaleza e fidelidad e omilldat e lealtad e onestat quelos obedientes e leales vasallos deuen e son tenudos asu rrey e sennor natural»[629]. Кроме того, в завершение фрагмента используется возможность для предотвращения любой попытки альтернативной интерпретации Партид, не соответствующей версии, установленной кортесами в Ольмедо; король утверждает: «rreuoco qualquier otro entendimiento quela dicha ley dela Partida <…> han o aver puedan en contrario» [ «воспрещаю любые иные толкования указанного закона Партиды <…>, которые существуют или могут существовать в противовес (установленному)»]. Это утверждение отражало, до какой степени сознательным являлось настаивание на единственно возможной интерпретации по отношению к тексту Альфонсо X[630].

Как я уже отмечал в другом месте[631], на кортесах в Ольмедо была предложена структурированная и органичная модель королевской власти. Правда, эти структурированность и органичность не отвечали существовавшему положению, а скорее являлись прямой производной от текста Второй Партиды[632]. Последняя, украшенная некоторыми риторическими оборотами, монотонно присутствовала, приспосабливаясь, – как рыба к жизни в воде, – в своем стремлении отстоять модель монархической власти в противовес реальной ситуации. Теперь эта модель открыто продвигалась в противовес акту измены, подобному действиям того, кто привел короля на поле брани с несколькими мятежными грандами королевства. Подчеркивались теоцентрические основы и черты абсолютизма, защищенные от любого противодействия или неприязни – таких, какие исходили от группировки, возглавлявшейся арагонским инфантом. Но основная разница между двумя памятниками, – текстом Второй Партиды и постановлениями кортесов в Ольмедо, – заключалась не столько в их содержании, сколько в том, что кортесам в Ольмедо предшествовала конкретная административная практика, отсутствовавшая в случае свода законов Альфонсо Х: в этой практике в течение двух предшествующих десятилетий применялись те политические и правовые принципы, которые теперь стали неотъемлемыми составляющими модели монархической власти. Следствием этого явилась практически полная тождественность содержания основных законов Второй Партиды, касающихся королевской власти, и их изложения в постановлениях кортесов в Ольмедо; на самом деле эта тождественность скрывала глубокое различие двух текстов. В сущности, это различие вполне ощутимо. Во Второй Партиде в качестве политического идеала предстает фигура короля, действующего как главный законодатель, что, в свою очередь, включало в процесс функционирования королевской власти законотворческую функцию, применявшуюся при полной свободе инициативы, причем правитель освобождался от исполнения своих собственных законов; однако эта картина представлялась как политический проект для воплощения в будущем. Напротив, на кортесах в Ольмедо текст Партид использовался для правовой защиты короля, который на протяжении двух десятилетий демонстрировал уверенность в своем тотальном обладании полномочиями, которые суммировались выражением «абсолютная королевская власть», причем были случаи, когда этот принцип реально претворялся в жизнь. Оформление этого конкретного и точного выражения, хотя и представлявшего собой формулу, уже само по себе позволяет утверждать, что постановления кортесов в Ольмедо могут интерпретироваться как нечто, отталкивающееся от положений текста Альфонсо X, но при этом, на деле, выходящее далеко за его пределы, и, разумеется, за рамки того, что мог представить себе Мудрый король[633].

Утвержденное на этих кортесах было основано на аргументах с сильным богословским содержанием. Эти аргументы объясняли разного рода беспорядки, упадки и бесчинства «грехами народа». Считалось, что эти грехи были связаны с недооценкой «la ley deuinal, la qual espresa mente manda e defiende que ninguno non sea osado de tocar en su rrey e principe commo aquel que es ungido de Dios nin aun de rretraer nin dezir del ningunt mal nin aun lo pensar en su espíritu, mas que aquel sea tenido commo vicario de Dios e curado commo por excelente e que ningunt non sea osado dele rresistir, por quelos que al rrey rresisten son vistos querar rresistir ala ordenanca de Dios»[634]. Исходя из этого, среди прочих положений, затрагивающих неприкосновенность королевской власти, были, в первую очередь, использованы те законы Партид, которые содержали описания политико-правовых характеристик статуса императора, короля или отношения народа к монарху. В рамках этих норм упоминание императора не являлось излишним, так как благодаря проведению параллели между ним и королевским достоинством становилось ясно, что король в своем королевстве подобен императору, не признающему над собой мирской власти[635].

Вклад, внесенный в интерпретацию королевской власти в духе абсолютизма в опоре на Вторую Партиду при добавлении значимых элементов богословия, несомненно, являлся колоссальным. Кроме того, поразительно, что это обращение к тексту Мудрого короля было вложено в уста прокурадоров, участвовавших в заседаниях кортесов. Нам известен перечень этих прокурадоров, происходивших из 17 городов королевства – Бургоса, Леона, Саморы, Торо, Саламанки, Авилы, Сеговии, Сории, Вальядолида, Толедо, Севильи, Кордовы, Хаэна, Мурсии, Куэнки, Мадрида и Гвадалахары[636].

Из числа тех прокурадоров, имена которых нам известны, следует обратить внимание, по меньшей мере, на одного. Это имя принадлежало тому из них, кто поставил свою подпись в нижней части «Уложения» кортесов в Ольмедо, исполняя вверенную ему функцию королевского референдария и секретаря, тому, кто являлся заседателем суда Королевской аудиенции – Фернану Диасу из Толедо, более известному как «Рассказчик» (El Relator). Речь идет о человеке, который большую часть своей жизни, вплоть до самой смерти, посвятил свои тело и душу службе в канцелярии короля Хуана II, подпись которого сохранилась на многих документах, изданных от имени короля. На самом деле, почти все эти документы относились к числу наиболее важных. Это был королевский чиновник с солидной юридической подготовкой и хорошим знанием права Альфонсо Мудрого[637]. Считавшийся первым секретарем кастильского двора[638] – эту должность он занимал уже в 1423 г. – этот человек являлся членом Королевского совета, заседателем суда Королевской аудиенции, референдарием, главным нотарием по привилегиям с ротой и главным нотарием по сбору рент в Севилье. Он изучал каноническое и декретальное право в Вальядолиде, получив степень доктора канонического права[639]. Таким образом, не остается ни единого сомнения в квалификации этого лица в деле отбора законов из «Семи Партид», внесенных в «Уложение кортесов в Ольмедо» (1445 г.)[640].