Коллектив авторов – Историк и власть, историк у власти. Альфонсо Х Мудрый и его эпоха (К 800-летию со дня рождения) (страница 34)

И тогда вернулся он к королю, своему сеньору. Этот король был очень любознателен и любил философов больше других. Он неустанно постигал знания, и любил это больше всех радостей, коим предаются короли. И когда пришел Берзебей в его землю, повелел всему народу взять эти писания и прочитать их и молить Бога, чтобы Тот даровал им способность понять их, и дал их тем, кто состоял ближе всех к королю и его дому. И одно из этих писаний – эта книга о Калиле и Димне[502].

Эти цитаты свидетельствуют о существенном изменении предыдущего подхода: в Индии Берзебею нужно было особое разрешение, чтобы найти «лекарство» (melezina), которое он искал. Но когда он возвращается в Персию, где процессу обучения предшествует введение «правильного» понимания мудрости, его translatio обращается к более широкому кругу реципиентов. Писания становятся доступны почти любому (см. выше: «повелел всему народу взять эти писания»). Берзебей обладает авторитетом как мудрец, передающий мудрость, а придворные составляют расширенный круг реципиентов («те, кто состоял ближе всех к королю и его дому»). Это свидетельствует о крупной перемене в придворной культуре и соответствует историческому контексту, даже в следующем этапе в истории передачи, потому что именно сасанидскую придворную культуру Хосрова заимствовали Аббасиды, для которых писал Ибн аль-Мукаффа.

Из этого мы делаем вывод, что сасанидская политическая культура обусловила идеологию, стоящую за арабским переводом Мукаффы. Придворная культура и ее правила продолжают развиваться. Так, Ибн аль-Мукаффа популяризовал жанр адаба прежде всего книгой «Калила и Димна», которая служила (политической) концепции. По словам Сальваторе, адаб основан на «пересекающихся измерениях повествования, опривычивания и, наконец, нормативности <…> Он был популярен преимущественно среди придворных и интеллектуалов, состоявших при различных исламских дворах, и чиновников, обслуживающих эти дворы»[503].

Следует отметить, что в арабской адаптации происходит фундаментальное изменение, которое позднее перешло в кастильский перевод. Знание и мудрость идут рука об руку с «отношением», подразумевающим процесс приобретения мудрости, а также с «внешним эффектом» его восприятия окружающими – иными словами, с престижем. Исходя из этого мы перейдем к анализу политического значения процесса накопления мудрости.

В политических исследованиях используется три ключевых термина: политика как образ правления (polity), политика как линия поведения (policy) и политика как убеждения (politics). Для аспектов, к которым мы будем обращаться ниже в связи с изучением процесса передачи мудрости, особенно важен термин politics, потому что он связан с анализом политических процессов[504]. Эти термины функциональны, потому что они могут помочь отследить притязания на новую политическую мысль или сознания в зерцалах правителей – литературе политического толка.

Политика мудрости: как король приобретает мудрость?

Кари Палонен распространяет термин «политика как убеждение» на политиканство (politicking), что прекрасно отражает нарративные структуры и процессы, связанные с мудростью в «Калиле и Димне»: «политиканство состоит из перформативных актов <…> вопрошания не только о том, что следует сделать, но также и как это сделать»[505].

Для наших целей этот термин полезен тем, что включает только что упомянутый внешний фактор, а именно престиж, – ведь такие перформативные акты происходят «как действие, поведение и демонстрация»[506], и их можно описать в этих категориях. В «Калиле и Димне» перформативные практики присутствуют на разных уровнях.

Структуру связи рамочных нарративов, макам и перформативных практик в нарративной диалогической форме «Калилы и Димны» описал Уэкс. Он определяет «рамочное повествование» как «серию текстуально закодированных перформативных практик, отражающих персонажей в процессе рассказывания истории»[507].

На концептуальном уровне «Калила и Димна» является частью традиции, «унаследовавшей аспекты перформативных практик и передачи от санскритского первоисточника [и] практику проповеди и сторителлинга, характерную для средневекового ислама»[508]. Благодаря арабскому наследию в форме традиций пророка (хадисов) и макам рамочные повествования, по словам Уэкса, «кодируют в письменном виде дискурсивные черты, характерные для устного исполнения»[509]. Намерение убедить, связанное с дидактической целью, становится очевидно в срежиссированном коммуникативном процессе, который соответствует базовой диалогической структуре зерцала правителей. Поэтому следует отметить, что «Калиле и Димне» свойственна перформативность самого разного свойства.

Так что перформативные практики действия, поведения и демонстрации применительно к передаче мудрости можно показать и на уровне содержания «Калилы и Димны», изучая конкретные стадии в процессе адаптации мудрости. Передача мудрости осуществляется в четыре этапа.

На первом этапе должен существовать некто, кто производит фактическое присвоение книг мудрости. Это будет médico/filósofo, и он реализует аспект действия.

Второй этап заключается в усвоении знания, которое является частью процесса чтения и обучения и происходит в соответствии с персональным отношением индивида. Так реализуется аспект поведения. В нашем случае это относится к Берзебею, который описан как персонаж, демонстрирующий готовность к приобретению знания. Это касается и предисловия Ибн аль-Мукаффы, где излагается отношение, необходимое для процесса апроприации знания: «И тот, кто будет трудиться, постигая совершенное знание и прилежно изучая книги, не пожнет иных плодов кроме трудов и страданий, если он не будет творить добро и стремиться к истине»[510]. Но и на этом процесс не заканчивается.

Третий этап – это передача. Прочитав все найденные книги, Берзебей переводит «Aqueste de libro de Calina e Dina» [сию книгу о Калиле и Димне], а вслед за ним ее переводит и Мукаффа, включая в свою арабскую компиляцию ряд дополнительных сюжетов: «А мы, прочитав эту книгу, примемся перелагать с языка Персии на арабский, и мы пожелали и почли за благо включить в нее главу на арабском языке, в которой показан будет ученый, создающий эту книгу, и вот эта глава»[511].

Нарративы процесса приобретения знания подробны и занимают в тексте важное место. Можно сказать, что читатель сопровождает получателя книги, и его действия «демонстрируются»: se mostrase el escolar dycipulo en la fazienda deste libro, как сказано в приведенной цитате.

На четвертом и последнем этапе получатель текста сам становится мудрецом. Становится им в своем роде и реципиент, читающий его «правильно». В результате этой перформативной передачи с правильным отношением создается новая мудрость, которая переходит под опеку короля, а через него становится частью придворной культуры. Престиж автора основан на подробном представлении процесса передачи. Но чтобы сделать передачу мудрости возможной, необходим посредник, и этим посредником выступает книга.

Применительно к политике мудрости и намерению дать мудрость королю, предисловие Ибн аль-Мукаффы к «Калиле и Димне» не оставляет сомнений в том, что мудрость обычно приобретается через посредство книг. Это становится очевидно, если мы обратим внимание на то, что книжная культура и мудрость с самого начала арабской цивилизации были неразрывно связаны друг с другом. По словам Грюндлер, «идея, что знание существует в форме книг (даже на чужом языке), была общим местом»[512]. Большое значение имеет и передача. Роль книги как средства, обслуживающего перформативное намерение, не только важна в истории передачи «Калилы и Димны» вообще – особое значение книги видно и из автобиографической главы («La estoria de Berzebuey»). В «Шахнаме» Фирдоуси разъясняется, что глава эта оказалась в книге по специальному разрешению Хосрова, который уступил Берзебею (Бурзою), желавшему стяжать бессмертие благодаря книге[513]. Берзебей описывает престиж, который он получает благодаря передаче, почти в плутовской манере: «И меня вовсе не стесняло наслаждаться благами мира и близостью к королям, до того как я отправился в Индию и после возвращения обрел больше, чем желал»[514].

Итак, на вопрос о том, как король обретает мудрость, можно ответить, разделив процесс на несколько этапов. Политика мудрости начинается с инициативы мудреца-filósofo и с разрешения короля (или по одной арабской версии, с приказа), а завершается опять королем: он заканчивает процесс, когда перестает задавать вопросы, то есть своим молчанием:

И тогда замолчал король, и сказал философ: <…> тебе выпало счастье; ведь тобой увенчалось знание, и благоразумие, и страдание, и мера, и твое совершенное понимание. <…> И я тебе истолковал, и разъяснил, и научил тебя, и дал ответы на вопросы, которые ты мне задал, и ты внял моему совету и моей мудрости, исполняя то, что ты должен исполнить <…> и действовал по моему пониманию и согласно моему совету и верному наставлению и проповеди. И на этом завершается книга Калилы и Димны[515].

Цикл заканчивается упоминанием самой книги: «Aqui se acaba el libro de Calina e Digna».

Как уже было сказано, «политиканство» и перформативные практики применительно к презентации процесса передачи мудрости в «Калиле и Димне» представлены по-разному: применительно к важности книг и их translatio в самом тексте; в паратекстах (в данном случае в предисловии); но также и в виде колофона – в самом конце книги. Это имеет отношение и к нашей следующей проблеме – политической культуре Альфонсо.