Коллектив авторов – Где нет параллелей и нет полюсов памяти Евгения Головина (страница 69)
Конечно, не так. Эссеистика Головина неотделима от его стихов — это единый организм. И эссеистика развивает младенчески скрученные в стихах ростки гения.
Теперь отношение к стихам, конечно, переменилось. Почему конечно — потому что отношение к стихам всегда меняется, и чем сильнее привязанность к стихам, тем больнее перемена. В некоторой среде любят называть трех поэтов второй половины двадцатого века, необратимо повлиявших на поэтический язык двадцать первого: Игорь Холин, Всеволод Некрасов, Геннадий Айги. Холин показал, что красота есть, а уродство — всего лишь ее тень. Всеволод Некрасов сумел записать божественный шепот скупым словесным кодом, и это была высшая математика поэзии. Геннадий Айги явил воскресение слова, кажется, безвозвратно почившего в недрах хрустальной фразы. Стихи Головина, по счастью, не стали картой в геополитической литературной игре. Но каждый раз, даже остыв к ним, но перечитывая, поражаюсь тому, как ясно он видел стихи, которые пишут сейчас, — в шестидесятые. Его стихи — записки о ходе эксперимента, который он ставил над собой. Иногда кажется, что мои знакомые литераторы и я тоже — результаты этого эксперимента. И тем более ценно, что тексты Головина оказались вне раковины общелитературной тоски, с лихвой доставшейся и Холину, и Некрасову, и Айги. Сомневаюсь, что кто-то из них улыбнулся бы, читая, какие блюда из них теперь готовят. А вот Головин улыбнулся бы, и даже вижу — как.
Лично знать Евгения Головина мне не довелось. Потому чувствовала себя нелепо, когда оказывалась в кругу людей, его давно и хорошо знавших. Но возможно, что именно эта перепонка пространства-времени позволила мне увидеть несколько черт, заметных только на значительном расстоянии. Как слышала, одно из свойств гениального поэта — ничего слишком. Гений может быть чрезмерен в быту, но это для него самого не важно и не особенно им самим замечается. Но в его словесном мозгу есть такой идеальный словесный гипофиз, чуткий, как старинные аптечные весы. Все, что в стихах, — проходит через эти весы. У гения — идеальная словесная координация. Именно она и нужна для того, чтобы выполнять танцы на шесте вниз головой или лезть на шестой этаж по отвесной стене (в поэзии). У Головина эта идеальная координация была. Его оксюморонные тропы не разрушаются. Одно слово уравновешивает другое, не претендуя ограничить свободу его движения. Рациональное не только уравновешивает чувственное — оно выявляет его подлинность. А чувственное вскрывает иррациональные корни в рациональном. У Головина в стихах работает все: звук, слово, троп, разбивка на строки, синтаксис и пунктуация. В этих стихах есть даже нелепость — но нет ни апатии, ни безразличия, а это признаки бросового текста.
Именно идеальная координация помогла Головину найти труды Рене Генона, перевести, изучить и освоить их, понять, что никакого традиционализма в современности быть не может — и тут же осознать обреченность на традиционализм. Порой создается впечатление, что Головин рассматривал все происходящее с огромного расстояния, как в фантастическом фильме, почти бесстрастно, но внимательно наблюдал… А потом вдруг вмешивался — и возникал его личный «дикт». Этот «дикт» — как живая бурно размножающаяся клетка, изменяющая в короткое время всю среду, в которой оказалась. Была мука — стало тесто, а потом — и хлеб.
Головин берет, казалось бы, самые простые вещи — героя знакомого с детства рассказа, стихотворение из школьной программы. Элементарность предметов порой раздражает. Но стоит им оказаться в «дикте» Головина, как очевидное — почти забытое и покрытое плесенью — начинает шевелиться и затем показывается в совершенно неожиданном облике. Кармен — грозная и свирепая — больше похожа на пожар; двенадцать патрульных из поэмы Блока — со скрытыми козырьками лицами — на метель. Возникает ощущение глубочайшего движения — не то как в детстве при слушании сказки, не то как при попадании в совершенно незнакомое пространство-время.
Головин ищет и находит стихию — он не касается тех предметов, в которых стихии нет. Там, где стихия есть, — там есть и философия, и поэзия. Однако это тяготение к стихии у Головина сочетается с печалью обреченности на традиционализм. Традиционализм как последнее прибежище стихии; а на первый взгляд — несопоставимо. Головин показывает, что только так и может быть. Чудо?
Так, как писал эссеистику Головин, в наше время и по-русски не писал никто. Трудно представить, чтобы кто-то решился именно на такой (провокативный, нервически танцующий) стиль — и до, и после Головина. После прочтения хотя бы одного эссе можно засомневаться — а это он что, всерьез? Это не эпатаж, не розыгрыш? Такие вопросы могут возникнуть прежде всего у тех читателей, кто знаком с многочисленными научными и оккультными терминами. Головин обращается с этими терминами — играя. Ответ один — конечно, всерьез. Но есть «но» — если бы сам Головин хоть сколько-нибудь уважал серьезность в современном её значении. В «Веселой науке» есть мысль, что современное человечество связано с землей, воздухом и водою, но забыло огонь. Головин в каждом своем эссе высекает искру огня. Огонь — это стихия, поглощающая все остальные. Он страшен, но он и весел. Трагическая маска в изображении Головина улыбается, а в смехе чувствуется судорога агонии.
При чтении заметила для себя, что у многих эссе Головина есть один узнаваемый прием. Автор нападает, огорошивает читателя смелой мыслью, будто родившейся из черепа самого читателя, а после — ускользает в сторону; то есть начинается изложение фактов, лишь время от времени комментируемое рассказчиком. Но в финале рассказчик может снова возникнуть и снова огорошить читателя дубинкой по затылку: иногда в финале эссе есть почти отрицающая начальную (или, наоборот, подтверждающая) мысль.
Однако вернусь к мартовскому ветру. Это хулиган, провокатор. Он создает омуты пространства-времени. Несчастный, оказавшийся в таком омуте, будет считать, что его обманули. А ветер идет дальше. «Омуты» Головина умеют ходить — как смерчи. Они вовлекают в свое пространство, а выбраться из них довольно трудно. «Фашист», «колдун», «шарлатан» — вроде бы эти слова и неуместны в рассказе о Головине, но пугать он любил, так что пусть эти слова останутся как знаки психоатаки на людей, не способных к собственному мнению.
Впечатления от стихов, эссе и песен, найденных на ютюбе, были прямо противоположны «легенде о Головине». Возник образ человека требовательного и внимательного не только к слову, куражливого — образ поэта семнадцатого или восемнадцатого века. В эссе Головин бросает перчатку, нападает, дерется и побеждает. Как и в жизни: внезапно возникает угрожающего вида фигура, задаёт странный вопрос — и необходимо на него ответить. В этом образе есть черты сфинкса.
Мой знакомый так рассказывал о встрече с Головиным. Он и его старший приятель где-то в конце семидесятых вышли из кафе «Аромат». Старший приятель много читал, в том числе и на иностранных языках, считал себя эстетом. У обоих были сравнительно длинные волосы. Вдруг перед ними возник человек в белой рубахе и ковбойской шляпе. По-хозяйски оглядел обоих, дернул приятеля за хвост (тот был рыжий) и заявил:
— Щелевое сознание? Подпольный кругозор? Явно иронизировал. Старший сказал тихонько рыжему:
— Это Головин. Самый крутой человек в Москве. Рыжий почти непроизвольно заулыбался: экие телеги чувак гонит…
Астрология — дисциплина довольно точная. Однако привычнее простые расшифровки. По знаку — тот-то, и характер у тебя такой-то. Но вот что интересно: расшифровки часто никакого отношения не имеют к глубинному значению символа. В одной из христианских легенд священник отвечает на вопрос своего подопечного так: мол, мы можем и простым глазом увидеть не только мир скорби, землю. Звезды — разве не отблеск райских миров? Собранные в венок созвездия напоминают небесный алфавит.
Евгений Головин родился в конце августа, в первой декаде Девы. Для земли Дева — один из важнейших символов. Юная фигура с крыльями выражает и надежду (смягчившую тяжесть даров Пандоры), и целомудрие (то есть способность в любой ситуации ясно и четко мыслить), и силу. В ведении Девы — все гуманитарные науки. И если кому суждено изобрести что-то новое в науке и искусстве — так это Деве. Христианству этот взгляд не противоречит: Дева родила Богочеловека Иисуса Христа и по рождении называется Приснодевой. Заступничество Богородицы не раз спасало города и целые страны от войн, болезней и голода. Под знаком Девы родились самые выдающиеся умы мира. Однако значение их деятельности никогда не было вполне оценено — разве только через большой промежуток времени после кончины.
Евгений Головин, как и полагается Деве первой декады, умел почти все. А если и не очень умел — то мог создать впечатление, что умеет. Между его занятиями наблюдалась гармоническая связь. Пение оттачивало его слух в словесности, слух в словесности обострял слух музыкальный. Эссеистика, требующая комплексного, гармонического подхода, стояла на страже. Головин, оставаясь гениальным поэтом, искал новые формы бытования стиха в мире, где стих скомпрометирован почти полностью. Прекрасное занятие для Девы — сделать то, что в принципе невозможно. Его эссе можно считать большими стихотворениями или средневековыми маленькими поэмами. Они в такой же степени явление поэзии, как и эссеистики. Это явление в наши плотные миры единой словесной музыки, и замечательно, что такая музыка есть и можно ее слушать.