Алхимик — прежде всего Демиург, творец космоса в отдельно взятом атаноре, и Евгений Головин этой искрой обделен не был, его творческая сила обнаруживала себя ежеминутно.
Несмотря на любовь к авторам-англичанам, он, по его собственным словам, не любил английский язык и, как мне кажется, по своему внутреннему устройству, по видению герметической перспективы тяготел к французской школе, опирающейся в том числе и на нелюбимого им Фламеля. На моем невидимом знамени в то время тоже красовался герб с морским коньком, так что, обсуждая алхимическую проблематику, мы без труда нашли общий язык. Я тогда только начинал знакомиться с итальянской герметической школой, и мы не поднимали этот вопрос в разговоре, но спустя несколько лет я прочитал у него весьма скептические высказывания в ее адрес. Что касается французов, то я думаю, что упомянутое сродство с ними Головина коренится во французской литературе рубежа XIX–XX вв. «Алхимическое возрождение» тогда витало в воздухе Франции, им были пропитаны мостовые и артистические кафе Парижа, и если Рембо чувствовал его сердцем, то Леру, Жарри, Руссель и другие, условно причисляемые к «кругу Фулканелли», состояли в самом что ни на есть реальном общении с живыми алхимиками, их книги испытывали физическое влияние его фигуры; но нельзя сбрасывать со счетов и обратное влияние этого круга на идеи самого Фулканелли. Его работы (литературной частью каковых, как мне кажется, мы обязаны Пьеру Дюжолю, блестящему автору, знатоку птичьего языка) читаются, будем откровенны, гораздо большей аудиторией, чем та, для которой они в принципе написаны; эти книги переиздавались множество раз, они переведены практически на все европейские языки, их быстро раскупают, несмотря на высокую стоимость; при этом далеко не все из читателей являются алхимиками или даже знатоками герметической философии. Если посмотреть правде в глаза, то следует признать, что Фулканелли — прежде всего удачный литературный проект. Его «первый ученик», Эжен Канселье, стал не менее удачливым писателем, а также повлиял на целую плеяду других авторов, пишущих на алхимические темы, и если я не готов согласиться с тем, что он «просто литератор», как сказал о Канселье вдохновитель и невольный соавтор «Тайны Соборов» Рене Шваллер, то нельзя отрицать, что, не завершив магистерий по его собственному признанию, Эжен сумел стать весьма известным и авторитетным автором алхимических произведений. Французская герметическая школа, в период своего расцвета весьма жесткая и рациональная, по ходу модернистского возрождения надела пышный костюм салонной дивы (подобный тому, в котором Канселье лицезрел своего мастера во сне) — костюм настолько пышный, что за ним иногда трудно различить контуры этой древней науки. Такое преобладание литературы над собственно герметической философией, как мне кажется, не обошло стороной и Евгения Головина. Хотя, если задержаться на этом вопросе еще на минуту, следует сказать, что Рене Шваллер, подлинный «генератор идей» за кулисами театра Фулканелли, который с презрением отзывался об упомянутом круге парижских авторов, сам писал на весьма второсортном французском и по ходу своих лабораторных исследований нуждался в мастерстве Фулканелли. Так Адепт оказался разделен на две независимые личности — сухого ученого-герметика и артиста, мастера манипуляций и литературных мистификаций. Таковы знаки времени, что оставляют следы в душах всех нас, и ярче всего они проступают в творчестве наиболее талантливых.
Следует сказать, что среди тем, которые мы обсудили за два дня разговора, политика занимала наименее значительное место. Собственно, мы признались друг другу в симпатиях к некоторым табуированным личностям мировой истории и, сойдясь на этом, более к политике не возвращались. Зато метафизика проступала во всем, к чему бы ни обращался внутренний взор Евгения Всеволодовича. Его способность видеть метафизическую перспективу и выстраивать ее, используя для этого самые странные и экзотические материалы, заслуживает отдельного исследования, но у меня нет ни малейших сомнений, что идея единства сущего, фундаментальная идея герметического мировоззрения, соединяющая «верх» и «низ» Изумрудной Скрижали, была осознана и прожита им вполне. Его частые публичные заявления о себе как о «язычнике», вводящие в заблуждение людей, которые не понимают, о чем идет речь, декларативное «многобожие» и несколько довольно резких высказываний в адрес монотеизма заставили меня в свое время критически высказываться о его позиции. Я должен признать, что с моей стороны это был задор неофита. Идея единства является сердцем герметизма, это самое его эзотерическое ядро, если вообще есть что-либо эзотерическое, и совершенно необязательно обсуждать эту тему с «широкой публикой». С другой стороны, «многобожие», то есть знание богов, является азбукой герметического философа, это основа, на которой строятся его рассуждения, и персонажи греческого, римского и египетского пантеона суть кирпичики, из которых герметик строит свой антропоморфный космос. Другими словами, всякий, кто собирается ступить на трудный путь алхимического Делания, должен вначале стать «язычником» для того, чтобы, пройдя этим путем достаточно долго, на опыте познать великое Единое, с которым, как показывает практика, монотеизм семитических религий действительно имеет очень мало общего. И никакие христианские алхимики, включая Фламеля, не преследовали иных целей, демонстрируя свою религиозность, кроме, с одной стороны, использования ее в качестве надежной маскировки, а с другой — инструментальной ассимиляции образов христианского мифа в качестве своего символического языка.
В последующие годы мне доводилось встречать и фанатичных поклонников Евгения Всеволодовича, и не менее ярых его критиков. Поклонники чаще всего ограничивались уподоблением Головина небожителям, а его слов — благовествованию, в то время как критики в основном высмеивали отсутствие точных ссылок, «перевранные цитаты», «фантастические допущения» и другие подобные вещи, которые вполне могут подмочить репутацию современному «академическому ученому», но не имеют никакого отношения к такой антинаучной дисциплине, как алхимия. Следует признать, что в обоих случаях фигура Головина искажается кривым зеркалом современного восприятия, а его произведения понимаются превратно, причем точно таким же образом, как превратно понимаются современным человеком любые герметические тексты. Евгений Головин — настоящий герметический автор, и его можно читать и понимать лишь обретя навыки чтения алхимической литературы как таковой. Явления «окружающей действительности», научные теории, художественные образы, сны и суеверия — все является материалом, из которого подлинные auctores (а не бухгалтеры от академической науки или «оккультизма», что в принципе одно и то же) строят свою систему символов и ссылок, свой язык, которым они передают индивидуальный и неповторимый опыт следования алхимическому итинерарию. Какой смысл искать соответствия приводимых Головиным цитат из Клагеса или Парацельса, если эти Клагес или Парацельс являются обитателями внутреннего мира Головина, а не пыльных полок публичных библиотек? Какой смысл искать в его книгах некую инструкцию к действию, если они могут быть инструкцией к действию только в мире Головина, а не «начинающего алхимика» или «русского читателя»? О какой «научной строгости» герметических трактатов вообще можно говорить, если в рамках герметической парадигмы они правдивы ровно в той степени, в какой противоречат современному «научному методу»? И работы Евгения Всеволодовича в этом смысле отличаются человеколюбием, поскольку они откровенно демонстрируют свою не-научность, не-строгость и не-надежность, в отличие от многих классических трактатов, каковые своей наукообразностью и «серьезностью» не преследуют никакой иной цели, кроме как посмеяться над ученым профаном. Следует помнить, что, кем бы ни зачитывались современные любители древнего искусства — Фулканелли, Филалетом или Головиным, — эти книги, согласно предостережению Артефия тысячелетней давности, «заведут их в болото, откуда им не выбраться», если только они не научатся видеть дальше мертвой буквы, не научатся проживать прочитанное, отделять тонкое дыхание смысла от грубого тела речи и давать призраку подлинного автора возможность прорасти в своей душе. На русском языке за период XVIII–XX вв. было создано некоторое (небольшое) количество текстов, посвященных алхимии, начиная с Новиковского кружка и русских розенкрейцеров и заканчивая современными академическими исследованиями, но ни один из них нельзя назвать аутентичным с точки зрения герметической традиции, то есть принадлежащим перу одного из тех auctores, которые в течение тысячелетий составляли летопись герметической экспедиции, будучи ее непосредственными участниками, географами нашей тайной Земли; Евгений Головин первым из русских занял место в этой catena aurea, Золотой Цепи, и сколько бы философов и адептов ни рождалось в будущем (хочется верить, что их будет немало), сколько бы замечательных произведений ни было ими написано на русском языке, он навсегда останется первым.
