Коллектив авторов – До свидания, мальчики. Судьбы, стихи и письма молодых поэтов, погибших во время Великой Отечественной войны (страница 72)
Сегодня мальчиков 1941 года часто представляют наивными романтиками, слепыми котятами. Наивными и слепыми они не были.
Впрочем, не стоит комментировать их письма. Каждый читатель увидит в них что-то свое, особенно ему близкое.
Из переписки Дмитрия Удинцева с родными:
Рубен – Диме, 23 февраля 1941. Из Ленинграда в Москву
Дорогой Димка!
Прости меня, что так долго не писал тебе. <…> Нам просто не повезло, что мы родились в этот страшный период, когда людям стало тесно на земле и им приходится уничтожать друг друга. Ужасное время, когда искусству приходится пробиваться через горы трупов, через разгул животных нравов и вместо великой цели облагораживания чувств человеческих бессильно тащиться за ними, воспевая неслыханную жестокость, варварство и тупость уродов, уродство которых никто и не замечает – настолько оно, это нравственное уродство, впиталось к нам в кровь, настолько оно исказило наши чувства[37].
Будущее поколение, наверное, будет очень бедно писателями (настоящими!), музыкантами и художниками, его покалечат с самого появления на свет, предлагая соску «аэростат-заградитель», наполняя музыкой маршей и песен, воспевающих, славословящих войну. О, они не будут страдать «эстетизмом» <…>, их не придется крыть на собраниях за «мягкотелость» и «мелкобуржуазный романтизм». <…>
Пиши, дорогой брат, не обращая внимания на меня, чаще и длиннее, у тебя гораздо больше тем для писания писем.
Целую крепко, крепко.
Рубен.
Дима – тете Наташе.
Записка, написанная 1 июля 1941
Москва.
Новое шоссе-33, дача 17.
Удинцевой Наталии Дмитриевне.
Москва. 1/VII.41. 18 ч.15 м.
Нахожусь на Киевском вокзале. Вероятно, отправят на полевые работы на Украину или в Белоруссию. Народу много. Настроение хорошее. Дядя Боря! Муж Сони Шамуриной (Борис Лещинский) со мной находится, он просил передать, где он находится, Вере Васильевне (в палате у вас). Привет всем соломенцам и якиманцам.
Писем скоро не ждите!
Дима.
Дима – Рубену, 3 сентября 1941. С трудового фронта под Смоленском – в Ленинград
Дорогой Рубен!
Здорово недостает тебя. Если бы ты был здесь, то было бы великолепно. Как ни говори, а друзей настоящих не так легко найти, да и не так легко сойтись ближе определенных границ.
Вероятно, теперь нам троим удастся встретиться только после войны. У меня с отъездом в Москву ничего не известно. Когда и будем ли учиться – ничего не известно. Многие наши профессора и доценты сейчас в ополчении. Занимаются в институте большей частью девчата.
<…> В окнах темнеет. Сейчас вернутся мои ребята. Темно писать, кончаю. Напиши о себе. Я тут за тебя любовался необыкновенно красивым закатом. Было это на прогулке с весьма прозаическими целями – в погоне за гусями. Места здесь красивые. Как раз для тебя бы.
Ну, всего, братишка.
Целую.
Дима.
Дима – Глебу. Из Москвы в Челябинск 23 октября 1941
Москва, Соломенка.
Дорогой Глебка!
…Очень меня трогает твоя забота о нас. Получили от тебя 90 р. и на днях еще 60. Больше, смотри, не посылай, а покупай себе чего-нибудь в городе. О деньгах на твое обучение не беспокойся. Я к тому времени буду работать вовсю и думаю заделаться капиталистом. Так что тебе работать не придется, и не думай об этом. Поздравь меня. Сегодня получил диплом об окончании института. В дипломе сем написано, что мне «присвоена квалификация преподавателя русского языка и литературы и звание учителя средней школы»…
О нас с Наташей не беспокойся. У нас все в порядке. От Рубена было письмо. Находится он в линии обороны города… Глебка, прислал бы ты свою карточку. Очень хочется увидеть тебя в военной форме. А я пришлю тебе свою… Это хорошо, что тебе нравится летать, я тоже не прочь бы – может быть, потом покатаешь? А? Если попаду все-таки учителем в Челябинскую область (на озера в Касли!), то, конечно, к тебе заеду. Вот бы хорошо увидеться. Но об этом ничего сейчас не знаю <…> Я тоже мечтаю о том времени, когда и ты, и Рубен кончите институты и тогда мы заживем – уверен, что это будет здорово!
Ну, пока, дорогой.
Твой Димка.
Дима – Глебу. 8 ноября 1941
Соломенная Сторожка.
Дорогой Глебка!
<…> Сегодня мои именины. Сидели с Наташей, пили чай, вспоминали о тебе и вообще обо всех домашних и о том, какие торты ели раньше в этот день… Вечер, сижу один за письменным столом у яркой лампы. Наташа спит.
Не беспокойся. Деньги у нас есть. Запасли овощей. Есть 2 кило муки ржаной и 2,5 кило отрубей пшеничных. Это на всякий случай. Так что запасы солидные.
Я занимаюсь понемногу английским языком. Читаю. Перечел «Войну и мир». Читаю сейчас Тургенева. На работу еще не устроился. На днях возьмусь за это дело всерьез. А пока есть еще разные хозяйственные дела – распилить березы, постараюсь достать дров. А то можно будет спилить кое-что из сухих деревьев. Можно яблони сухие срубить.
В нашем соломенносторожском домике жизнь идет тихо и спокойно. Много времени проводим за чайным столом.
Сейчас спокойно здесь. Уже несколько дней не беспокоят. Ночью спим крепко.
Зима. На улице все бело. Скоро, наверное, придется разгребать снег вокруг нашей берлоги, а то не пройдешь домой.
Сейчас попались мне твои школьные дневники – совсем недавно ты был еще маленьким.
Васька изредка проявляет агрессивные тенденции – сегодня спер соленого судака, но решительной контратакой Наташи судак был отбит. В сенях пытался совершить налет на корзину с колбасой, повешенную на лыжу (у потолка). В качестве аэродрома он использовал полку наверху, но был сбит зенитной артиллерией.
<…> Возобновляю просьбу о карточке. Очень хочется иметь. Ну, до свидания. Счастливых снов. Good night!
P. S. Англо-русский словарь постараемся прислать.
Дима.
Дима – Глебу, после 26 ноября 1941
Дорогой Глебка. Пишу тебе из деревни Речица Раменского района Московской области. 22-го был на переосвидетельствовании, а 23-го к 8 часам утра явился в военкомат с вещами. 26-го вышел из Москвы. Пешком шел только первый день (15 км), вчера ехал в обозе на первой лошади. По хорошей дороге погонял ее рысью. <…> Через 45 километров прибудем в Егорьевск. Напиши мне на всякий случай в Муром на Главпочтамт до востребования… Наверное, ты получил уже перевод баллады о сэре Джоне Франклине Бокере[38], который я начал делать специально для тебя. Не успел закончить. Я попросил Наташу переслать это начало тебе. <…> Нас некоторых будут обучать, а некоторых пошлют на производство или другую работу в тыл.
Взял с собой английские книжки. Читаю, когда нечего делать. Путешествовать мне, по-видимому, придется еще много. <…> Будет здорово торжественный момент, когда мы все трое встретимся после войны; наверное, не узнаем друг друга. Тогда уж устроим пир! Стол с белой скатертью будет сервирован со всем возможным великолепием. В бокалах шампанское. На столе вина и фрукты. Затем будут произноситься многочисленные тосты. В общем, повеселимся тогда вовсю.
<…> Как только получишь мой адрес, напиши. Тебе осталось еще много учиться. Может быть, случайно попаду к тебе в Челябинск. Тогда уж обязательно разыщу тебя.
Ну, будь здоров.
Твой Димка.
Дима – тете Кате в Чкалов (в эвакуацию, где она была вместе с дядей Борей) 3.12.1942[39]
Дорогая тетя Катя! Поздравляю Вас, хотя и с опозданием, с днем Вашего праздника. День этот всегда был днем нашего общего семейного торжества. Еще с утра чувствовалась праздничность и в уборке комнат, и в белой скатерти на столе в столовой, и в весело горящих в комнате и кухне печках, из которых вкусно пахло пирогами. Несомненно, в этот день все мы, вся наша семья, мыслями будем вместе – а это значит, что семья не распалась, что она существует, что все ее члены по-прежнему держатся и всегда будут держаться друг за друга. В письмах Глебки и в моих письмах к нему часто встречаются планы на будущее – в них мы мечтаем, как опять будем жить все вместе в нашем отечестве на Соломенке. Вместе жить, помогать друг другу и вместе радоваться – одним словом, Тургенев и Аксаков!..
У меня сейчас положение таково: приказ о присвоении нам званий среднего комсостава подписан будет на днях. <…> Всем нам будет присвоено звание младшего лейтенанта… Значит, прицепят кубик, и всей веселой нашей компанией поедем, куда глаза глядят – кто знает, может быть, через Москву. <…> Позавчера выдали нам всем сапоги, замечательные зеленые суконные гимнастерки, шинели, шапки, варежки, теплые байковые портянки, сумки младшего комсостава, ремни, по паре белья. На днях дадут суконные брюки, зачитают приказ, споем в последний раз все наши песни, попрощаемся и разъедемся. <…> Пожелайте мне успеха. Ведь все-таки это важный шаг в моей жизни – переход из массы «рядового состава» в разряд «офицерского сословия». Много будет нового – и хорошего, и радостного, и трудного. Постараюсь поработать как надо. А у вас прошу по этому поводу «родительского благословения», потому что вы с тетей Катей[40], Наташа, тетя Аня и дядя Ваня были мне настоящими родителями (вместо двух – пять). Ну, будьте здоровы, приезжайте скорее в Москву.
Целую крепко.
Ваш Дима.
8.2.1943
Дорогие дядя Боря и тетя Катя!
Вот наконец я и офицер. Русский офицер.
Только еще без погон, которые здесь, вероятно, введут позже, чем в тылу. 3-го уехал, 6-го вечером был здесь (два дня по ж. д., полдня пешком). В этих местах, южнее только, был, помните, в позапрошлом году на рытье окопов. Но тогда мы отступали, а теперь бьем немцев. Это что-нибудь да значит. Живу хорошо.