Коллектив авторов – Детство в европейских автобиографиях (страница 41)
Утром, когда я встал, все было покрыто инеем, как будто снег выпал. А на мне не было сапог, одни рваные чулки, и на голове шапки не было, а на теле одна куртка в обтяжку.
Так я пошел в Пассау; оттуда я думал пуститься по Дунаю в Вену. Но когда я пришел в Пассау, то меня туда не впустили. Тогда я решил идти в Швейцарию и спросил у привратника, как мне всего ближе туда пройти. Он сказал: «На Мюнхен». Я отвечал: «На Мюнхен я не хочу; я лучше дам крюку десять миль или того больше». Тогда он посоветовал мне идти на Фрейзинг; там тоже есть университет.
Во Фрейзинге нашел я швейцарцев, и они спросили меня, откуда я явился. Не прошло двух или трех дней, пришел туда Павел с алебардой. Стрелки мне сказали: «Твой вакхант из Мюнхена здесь и тебя ищет». Тогда я пустился за ворота, как будто он уж гнался за мной по пятам, пошел в Ульм и пришел к моей вдове, той самой, что прежде, бывало, грела мне ноги в меху. Она меня к себе приняла; я должен был у нее стеречь репу на поле. Так я и жил и совсем не ходил в школу.
Через несколько недель пришел ко мне один из старых товарищей Павла и говорит: «Брат твой Павел здесь и тебя ищет». Выходит, что он прошел за мной вдогонку 18 миль. Да и немудрено: ведь он потерял во мне хорошее приходское место; я совсем его прокармливал несколько лет. Но как только я это услыхал, даром что на дворе была почти ночь, я пустился за городские ворота к Констанцу и опять горько рыдал: очень уж жаль мне было моей милой хозяйки.
Когда я подходил к Мерсбургу, я повстречал одного каменщика родом из Тургау. На дороге нам попался один молодой мужик. Каменщик мне говорит: «Мужик должен отдать нам свои деньги». Потом он на него закричал: «Мужик! деньги подавай или сто тысяч чертей» и т. д. Мужик струсил, да и мне стало жутко: дорого бы я дал, чтобы меня там не было. Мужик полез в карман за кошелем, а каменщик ему говорит: «Бог с тобой; я ведь так это только пошутил».
Итак, я переправился за озеро в Констанц. Когда я, проходя по мосту, увидал несколько швейцарских мужичков в белых куртках, то, Боже мой, что это была мне за радость! Мне казалось, что я попал в царство небесное.
Пришел я в Цюрих. Там были земляки из Валлиса, большие вакханты; я вызвался им презентовать, а они должны были за это меня учить; но они так же меня учили, как и прежние. Тогда в Цюрихе был кардинал и уговаривал цюрихцев идти с ним к папе; но на деле-то он больше хлопотал о Милане, как это потом оказалось.
Через несколько месяцев Павел прислал туда из Мюнхена своего стрелка Гильдебранда и звал меня к себе назад, обещаясь простить. Но я не захотел и остался в Цюрихе. Только учиться мне и там не приходилось.
Там был один земляк из Валлиса, из Фиспа: звался он Антоний Венец. Он стал меня подговаривать пробраться с ним вместе в Страсбург. Когда мы пришли в Страсбург, то там оказалось множество бедных школьников, а школы хорошей, как нам сказали, не было; за то в Шлетштадте, говорили нам, очень уж хороша школа. Пошли мы в Шлетштадт. По дороге встретился нам один дворянин и спросил нас: «Вы куда?» Услыхав, что мы пробираемся в Шлетштадт, он нам отсоветовал это. «Там, – говорил он, – бедных школьников без конца, а богатых людей совсем нет». Тогда мой товарищ принялся горько рыдать: «Куда ж нам теперь деваться?» Я его стал утешать и сказал: «Не унывай! Если в Шлетштадте есть только, с чего одному прокормиться, так я прокормлю нас обоих». Когда мы за милю до Шлетштадта завернули в одну деревню, то там мне сделалось дурно; у меня совсем дух захватило, и мне казалось, что я так и задохнусь; а я объелся зеленых орехов – они тогда падали. Тут мой товарищ опять принялся рыдать; он думал, что потеряет своего товарища, и совсем не знал, что ему тогда одному делать. А у него еще было с собой 10 крон, у меня же не было ни полушки!
Придя в город, мы поместились у одних старичков: муж был слепой и ходил с палочкой. Потом мы отправились в школу к моему дорогому покойному господину учителю Йоханну Сапиду и стали его просить, чтобы он нами занялся[211]. Он нас спросил, откуда мы. Когда мы сказали: «Из Швейцарии, из Валлиса», – он говорит: «Там живут злостные мужики: выгоняют от себя всех епископов. А с вами вот как будет: если вы станете здорово работать, то я с вас ничего не буду брать, а если нет, так я сниму с вас себе в уплату даже последнюю рубашонку». Это была первая школа, где, как мне показалось, дело шло как следует.
То было время, когда расцветали науки и языки: в этот самый год был в Вормсе рейхстаг. У Сапида раз набралось до 900 учеников: между ними были тонко образованные люди. Там был тогда д-р Иероним Гемузей, д-р Йоханн Худер и еще много других, из коих некоторые стали впоследствии профессорами и известными людьми.
Когда я теперь стал ходить в школу, то я ничего еще не знал, даже не умел читать Доната[212]: а мне уж было 18 лет. Посадили меня с малыми ребятами, и я среди них был словно наседка среди цыплят. Один раз Сапид стал читать список своих учеников и сказал: «Тут у меня много варварских имен, я хочу их немножко облатинить». Он принялся снова его перечитывать, и, дойдя до наших имен, Фома Платтер и Антоний Венец, он их перевел: Thomas Platerus, Antonius Venetus. Потом он спросил: «А кто эти двое?» Когда мы встали, то он сказал: «О, чтоб вам пусто было! два таких паршивых стрелка, и у них такие прекрасные имена!»[213] А это была почти что и правда. Особенно товарищ мой так был паршив, что я иногда по утрам сдирал с него простыню, как шкуру с козы; сам я лучше переносил чужой воздух и пищу.
Пробыли мы там с осени до Троицына дня, но туда набиралось все больше и больше учеников, так что мне не под силу уж стало нас обоих прокармливать, и нам пришлось уйти оттуда в Золотурн. Там была порядочная школа, и насчет еды было лучше; но там столько приходилось торчать в церкви, теряя время, что мы пошли оттуда домой.
Дома я пожил несколько времени. Я ходил в школу к одному священнику, который выучил меня немножко писать и еще кое-чему – не помню уж теперь хорошенько, чему именно. Там пристала ко мне лихорадка, когда я жил в Гренхен у моей тетки Франси. В это же время я за один день выучил азбуке парнишку другой моей тетки: звали его Симон Стейнер. Год спустя он пришел ко мне в Цюрих, потом он пошел учиться в Страсбург, стал со временем famulus D. Buceri и дошел до звания учитель… Он был два раза женат и когда умер, то вся Страсбургская школа по нему плакала.
Следующей весной я пошел опять из дому с двумя братьями. Когда мы пришли к матери прощаться, то она зарыдала и сказала: «Боже милосердый, три у меня сына, и все уходят на чужбину». Это был единственный раз, когда я видел, чтобы мать моя плакала. Она была храбрая, мужественная женщина, но груба. Когда у ней умер третий муж, она осталась вдовой и работала как мужик, чтобы прокармливать детей от последнего мужа. Она и землю копала, и хлеб молотила, и исполняла всякую другую совсем не женскую работу. Во время большой чумы она сама своими руками схоронила троих из детей: а то как чума пойдет валить народ, так могильщики берут дорого. С нами, первыми своими детьми, она была очень груба: оттого-то мы к ней редко и хаживали. Помню, раз я лет пять не был дома, скитался в дальних странах: а когда я к ней пришел, то она с первого же слова на меня закричала: «Какой черт тебя опять принес!» Я отвечал: «Зачем черт? Не черт, матушка, а мои ноги. Да ты не бойся, я не буду долго вам в тягость». Она сказала: «Ты мне не в тягость, но видеть я не могу, как ты шляешься взад и вперед и, конечно, ничему не учишься. Учился бы ты той же работе, что делал твой покойный отец. А священником тебе никогда не бывать: не написано мне на роду такого счастья, чтобы видеть сына священником». Я прожил у нее тогда два или три дня. Раз утром во время сбора винограда выпал большой иней. Помогая собирать виноград, я ел мерзлые ягоды, и меня с этого так раздуло, что я стал кататься по земле и кричать, что лопну. А она стала передо мной и смеялась: «Ну, и лопни, коли хочешь! Вольно же тебе было их есть». Я мог бы привести и много других грубых ее выходок; но со всем тем это была прямая, честная и благочестивая женщина; так про нее все говорили и все ее очень хвалили.
Бенвенуто Челлини
(1500–1571)
Ювелир и скульптор из Флоренции, Бенвенуто работал над своим жизнеописанием в 1558–1567 гг. Однако известна читателям эта книга стала лишь в 1728 г. Сочинение отмечено живым романным стилем и непосредственностью «не по эпохе». Рассказ доведен до 1566 г. и оборван.
Бурная жизнь автора вобрала в себя многое – и творческие муки мастера, и увлеченность красками жизни, и тюремное заключение, и стремление к монашескому уединению, и отвержение этого уединения, и периоды кризисов бедности, и славу, подогреваемую собственной рекламой; не прошли мимо него такие реалии повседневности, как чума и наводнение, буря и война, осада и болезни, ссоры и сплетни. Свойственный Возрождению индивидуализм нашел в Челлини своего искреннего приверженца и почитателя.
Свою автобиографию Челлини писал как Жизнеописание Мастера. Поэтому основной упор сделан на историю в человеке творческого начала, причем вполне определенного и развивающегося несмотря на желание отца видеть своего сына в иной профессии.