Коллектив авторов – Дети-эмигранты. Живые голоса первой русской волны эмиграции 1918-1924 (страница 10)
Нечего и говорить, что передать эти эпизоды, даже неединичные, нет никакой возможности. Приходится ограничиться только простым перечислением тем, не только видимых или возникающих для читателя из сочинений, но самостоятельно и отдельно трактуемых детьми. Эти темы – расположив их в порядке того, как часто они повторяются, – суть родина вообще и Россия в частности (есть разные оттенки), революция, большевики, школа, Добровольческая армия и отношение к иностранцам.
Родина. Значение и то внимание, которое уделяется в сочинениях этой теме, исключительны. Ниже я буду говорить, в каком необычайном внешнем противоречии находится пережитое детьми в России и их отношение к родине, в какой мере наполняет, и что дает, и от чего охраняет их идея родины. Мысли о родине заключены в огромном большинстве сочинений. Тема эта так важна для «воспоминаний детей», что ей посвящена в настоящем сборнике специальная статья. Отрицательное отношение к революции, принесшей детям личные несчастья и нанесшей, по их представлению, страшный удар России, – всеобще. Добавлю только, что у некоторых авторов это доходит до того, что они считают себя виновниками в положительном отношении к революции в первые ее дни. «Я радовался, когда пришла революция, и вот что теперь случилось», – и рассматривают свои личные несчастья как наказание за грех своего минутного увлечения. Отношение к большевикам достаточно ясно из предыдущего. Участие учащихся в Добровольческой армии естественно заставляет их не только описывать, но и оценивать ее. Два-три сочинения говорят о полном разочаровании, не делая из этого каких-либо дальнейших выводов, многие резко, чаще горько критикуя ее недостатки, критикуют ее все же как
Отношение к иностранцам двояко: оно резко и общеотрицательное к ним – как недостаточно активным участникам общей борьбы с большевиками на территории России, и столь же положительное к ним – как к оказывающим помощь детям и их родителям вне России, в изгнании (исключение и здесь делается для некоторых народностей, населяющих бывшие области России, пребывание на территории которых вспоминается с чувством горечи). И то и другое излагается не столько в форме рассуждений, сколько в передаче фактов. Тема – отношение к иностранцам – требует того, чтобы на ней остановиться, т. к. форма отзывов о них иногда имеет характер благодарности, а потому и требует передачи… Дети помнят и благодарны не только за то, что им дают сейчас. Многочисленны отзывы учащихся: в Моравской Тшебове и Праге – о Чехии [38], в русских учебных заведениях в Югославии – о сербах, в двух английских школах – об англичанах. Но дети вообще внимательно отмечают все, что было им, хотя бы и мимолетно, сделано доброго и хорошего. (Так не баловала их судьба за эти годы!) И как разнообразна эта галерея народов, как показателен для картины скитаний детей один ее перечень: японцы, негры, индусы, турки, болгары, сербы, хорваты, чехи, американцы, англичане…
«Когда японцы узнали, что на корабле есть дети, то они часто приходили к нам, а один раз японка подарила картинки».
«На этом пароходе я первый раз увидел негра, со мной было еще много русских детей, и этот негр подозвал нас к себе пальцем и повел в столовую; там он нас угостил сгущенным молоком и кофе с белым хлебом; после того как мы закусили, он нас повел в машинное отделение, но жаль, что не умел говорить по-русски, а только показывал знаками, он нам показал весь пароход».
«Ко мне хорошо относился один старый индус (он говорил, что я похожа на его дочь), который часто мне доставал все без очереди».
«Когда мама болела, то этот турок часто приносил нам апельсинов, приносил мясо, хлеб, сухари, ну, вообще все».
«Мы жили у одних болгар, которые хорошо нас приняли, очень хорошо».
«В Сербии мы почувствовали к себе доброжелательное отношение, которое не встречали последнее время у себя на родине».
«Приехав в Белград, я сразу прежде всего отправился в какой-то дом помыться, и там, узнав, что я русский, дали мне помыться и даже любезно предложили мне позавтракать».
«Я никогда не забуду сербов, которые приютили нас, как братьев».
«Хорваты были очень добрые и приносили торты и целые корзины то картошки, то масла, то всяких пирогов».
«В Праге к русским относились очень хорошо. Нам дали теплые вещи и консервы».
«На Пасху в Галлиполи [39] американцы каждому ребенку дали по яичку, по куличу и по плитке шоколада».
«Мы, беженцы, были в ведении англичан, которые к нам очень хорошо относились».
«На пароходе был очень славный капитан и его помощник – англичане, они очень были с нами, детьми, ласковы».
Есть и еще две темы, о которых в их отвлечении ничего почти не говорится, но которые все время слышатся; это религия и семья. На этом более подробно мы остановимся ниже.
Несмотря на такое разнообразие содержания сочинений, все они заключают в себе и нечто единое – есть в них одна общая и главная тема; главная в двух отношениях: для самих сочинений и для нас, как пытающихся установить духовный облик русских детей, русской молодежи в изгнании, то единое, что из всех этих 2400 сочинений образует одну страшную повесть, единый двухтысячный детский хор. Певцы – разных возрастов и неодинаковой музыкальности, с голосами неодинаковой красоты, диапазона и тембра, виртуозы и безголосые. Но одна музыкальная тема и одна мысль: горе и страдание – свои, своих близких и своей родины. Кровь и смерть. «Жалкие воспоминания о России», как, отступая от «официального» заголовка, жалостно и жалостливо озаглавила свой грустный рассказ одна десятилетняя девочка. Нет в них смеха, нет беззаботности, редкие упоминания об играх, не веселые, а напряженно болезненные и неразлучные с действительностью.
«Придя домой, я надел матросский костюм, взял винтовку отца и попросил маму сделать мне звезду. Мама заплакала, сняла с меня костюм и спрятала его вместе с винтовкой».
«Началась война, и игрушки были навсегда забыты, навсегда, потому что я никогда уж больше не брал их в руки: я играл ружьями, шашками, рапирами и кинжалами моего отца – других забав у меня больше не было».
«Каждый день мы играли в сестры милосердия».
«Один раз мы играли в госпиталь, у нас были лекарства, сестры, больные. Мальчики были санитары, врачи».
«Мы с сестрой ушли на балкон и с ожесточением били горшки от цветов, говоря, что это мы избиваем большевиков».
«Мы с братом налепили из разноцветной глинки людей, сделали город из кубиков, и в нашем маленьком городе были те же волнения: слепленные куколки стояли в очередях за хлебом, а солдатики бунтовали».
В сотнях сочинений говорится о горьких слезах:
«Я так долго плакал, что у меня подушка промокла и пожелтела».
«Я уехал и всю дорогу плакал, вспоминал Бога и молился ему», – говорится о горячих молитвах маленьких детей за родителей
«Несколько раз к нам отец приходил по ночам, а на рассвете уходил, а мы молили Бога, чтобы он спас его от большевиков».
«Бледная от страха, я бросилась на колени перед иконой и начала горячо молиться».
«Я в страхе забилась в последнюю комнату и, упав на колени, начала усердно молиться Богу. Мне казалось, что большевики убьют маму и нас всех».
Вот эта тема, о страданиях и горе, поистине и есть главная, почти для всех без исключения сочинений, главная и для них, и для нас.
Но и в этом единстве есть свое страшное многообразие: виды и варианты страданий бесконечны. Разрушение старого уклада жизни, оставление родного дома, скитания, холод, голод, бегство, обыски, издевательства, аресты близких, их – иногда на глазах детей – убийство, соблазнение детей с целью выпытать у них, где их родители, и, наконец, истязание самих детей.
Всего не передашь. Остановимся лишь на нескольких моментах. Вот что дети слышали и видели и о чем они рассказывают.
«Одна (сестра милосердия) была убита, и тот палец, на котором было кольцо, отрезан».
«Офицеры бросались из третьего этажа, но не убивались, а что-нибудь себе сламывали, а большевики прибивали их штыками».
«Всех расстрелянных присыпали чуть-чуть землей, так что собаки тащили тела убитых. Жители стали возмущаться; и ночью они их увезли в каменоломню, обложили динамитом и взорвали».
«Пришли большевики к нему в дом и убили жену и двух детей; вернувшись со службы, он пришел домой и увидел, что весь пол был в крови и около окна лежали трупы дорогих ему людей. Когда он говорил, он постоянно закрывал глаза; его губы тряслись, и, крикнув, вскочил с дивана и как сумасшедший вылетел во двор, что было дальше, я не видела».
«По улицам везли на подводах умерших солдат; в крови наполовину отрезанные головы, которые болтались через край подводы».
«Матросы озверели и мучили ужасно последних офицеров. Я сам был свидетелем одного расстрела: привели трех офицеров, по всей вероятности, мичманов; одного из них убили наповал, другому какой-то матрос выстрелил в лицо, и этот остался без глаза и умолял добить, но матрос только смеялся и бил прикладом в живот, изредка коля в живот. Третьему распороли живот и мучили, пока он не умер».
«Несколько большевиков избивали офицера чем попало: один бил его штыком, другой ружьем, третий поленом, наконец, офицер упал на землю в изнеможении, и они… разъярившись, как звери при виде крови, начали его топтать ногами».