Коллектив авторов – Большое собрание мистических историй в одном томе (страница 177)

– Может быть, ему следовало бы обратиться к врачу? – заметил собеседник.

– Это тоже одна из особенностей его натуры, – ответил Родерих. – Он от начала до конца презирает медицину, потому что думает, что всякая болезнь в каждом человеке является индивидуумом и не может вылечиваться по прежним наблюдениям или даже на основе так называемых теорий; он скорее готов прибегнуть к помощи старух или симпатических средств. Так же, но в другом отношении, презирает он и всякую осторожность и все, что называют порядком и умеренностью. Благородный человек был с детства его идеалом, а его высшим стремлением было выработать в себе то, что называет он этим именем, то есть главным образом личность, у которой презрение к вещам начинается с презрения к деньгам; поэтому, только бы не внушить подозрения, будто он экономен, неохотно тратит или придает какое-нибудь значение деньгам, – он сорит ими крайне безрассудно, при своих обильных доходах он всегда беден и находится в затруднительном положении, и его одурачивает всяк кому не лень. Быть его другом – задача из задач, потому что он так раздражителен, что достаточно кашля, не слишком благородной манеры есть или даже ковыряния в зубах, чтобы смертельно его обидеть.

– Он никогда не был влюблен? – спросил друг, приехавший из деревни.

– Кого мог бы он полюбить? – ответил Родерих. – Он презирает всех дочерей земли, и стоило бы ему только заметить, что его идеал любит наряжаться или, чего доброго, танцевать, как его сердце разорвалось бы; еще ужаснее, если бы она имела несчастье схватить насморк.

Эмиль между тем снова находился в сутолоке; но внезапно его объял тот страх, тот ужас, который столь часто уже охватывал его сердце в возбужденной толпе людей, и погнал вон из залы, из дома, по пустынным улицам, и только в одинокой комнате своей вновь обрел он себя и способность спокойно рассуждать. Ночник был уже зажжен, он отослал слугу спать; напротив было спокойно и темно, и он присел, чтобы излить в стихах ощущения, навеянные балом.

Не знало сердце боли, В оковах страсть дремала, Но сила злобной воли Безумье расковала. Спасти из плена хочет; Литавры загремели, И слышно, как хохочет Звук трубный и грохочет, И флейты вдруг запели, И звуки запестрели, Пронзительно свистя, Под переливные скрипок трели В вихре безумном летя, Дикой волной прошумели И дерзким насильем своим тишину одолели. Куда мы полетели? Зачем хороводом маски Несутся в буйной пляске? Мчит мимо. Сверкает зала, Уносит нас шум карнавала И сердца робкого полет; О! звонче звените, О! громче гремите, Цимбалы и дудки! Пусть боль замрет, Все смех захлестнет! Твой нежный лик зовет меня, Улыбкой, блеском глаз маня, Ко мне! тебя схвачу я, Умчу и отпущу я: Я знаю, сгинет красота, Замолкнут милые уста. Ты жертва смерти злой. Зачем, скелет, меня зовешь? Не плачу с дрожью и с тоской, Что нынче, завтра ты умрешь. В земной юдоли Что значат боли? Я живу и парю в хороводе – ты мимо плывешь. Глядишь, любя! Люблю тебя! Ах! Скорбь и страх измены Крадутся к нам за стены, И боль в слезах, а горький стон Со всех сторон Тебя сковали. Мы без печали Встречаем смерть и гнет тревог. Что значит страх? Что значит рок? Пожали Мы руки, спеша, Как ты хороша! Я бросился вспять, ты мчишься вперед — И отчаянье сладость дает. Где мы ликовали, Где все – упоенье, Родилось презренье И горечи яд; О, время услад! Тебя презираю И ту выбираю Невестой своей;