Коллектив авторов – Архив еврейской истории. Том 13 (страница 57)
ЕЛ: Это было в 10 классе?
БК: Да, это началось у меня с 10 класса. Именно началось с этой антирелигиозной пропаганды.
ЕЛ: Каких воззрений придерживались ваши родители в этом вопросе?
БК: Атеистических. Я никогда в семье не помню, чтобы вообще у нас был разговор о чем-то божественном.
ЕЛ: А о чем обычно разговаривали у вас в семье? Чему учили детей?
БК: Со мной разговаривали в основном о моих делах, об учебе. Учился я хорошо, закончил, тогда называлось, с золотым аттестатом. И в институт прошел без экзаменов, иначе меня бы просто не приняли: мне не было 17 лет, поскольку я второй класс пропустил. Со мной в основном говорили о моих занятиях, о моих делах на улице и прочее. Взрослых разговоров у нас в то время не было. В свои дела они не особенно посвящали. Особенно в то время, когда начались все эти вот, я говорил, гонения на генетиков и прочее. Отец тоже, он тоже попал под эту струю. Собственно говоря, все биологи попали тогда. Они резко разделились на две категории: лысенковцы и генетики, вейсманисты-менделисты [вейсманисты-морганисты] так называемые. Ну вот, собственно, больше ни о чем.
ЕЛ: А вообще были какие-то разговоры о политике?
БК: Нет.
ЕЛ: Советской власти?
БК: Нет.
ЕЛ: О Германии, о голоде?
БК: Да нет, практически таких разговоров не было. А о том, что был голод в [19]33 году, я знал, в то время мы жили в Омске, и там было плоховато со всем этим делом. Ходили, выпрашивали хлеб люди, но все-таки не умирали. А так понаслышке, но было ведь все закрыто, это же нигде не печаталось, нигде, не дай бог говорить на эту тему. Вот. А о Германии ничего практически не говорили. Но в то время чего было говорить о Германии? Она была еще совершенно неопределенной страной, [19]33, [19]35. В [19]35-м мы поехали в Ставрополь, там только два года как Гитлер пришел к власти. Причем пришел же он, как известно, совершенно нормальным путем — голосованием, народ выбрал[838]. Так что об этом никогда никаких разговоров, о политике тоже не разговаривали. О политике мы разговаривали в школе. Когда я в [19]38 году поступил в комсомол, и первое собрание, на котором мы были, это было собрание по поводу разоблачения Первого секретаря ЦК комсомола Косарева[839]. Как называли его, Саша Косарев. И мы все голосовали за расстрел.
ЕЛ: Почему?
БК: Ну, потому что так нам рассказывали: оказался врагом народа, оказался шпионом и прочее. Все голосовали.
ЕЛ: А среди ваших знакомых не оказывалось врагов народа?
БК: Был один знакомый, бывший военный, по фамилии, как помню, Булатов. Его посадили. Ну, потом я не знаю, что с ним стало. Очевидно, расстреляли.
ЕЛ: И как вы к этому отнеслись?
БК: Да никак, собственно говоря. Я знал, что он был хороший человек, очень добрый человек и прочее. Ну, объявили врагом народа, враг Сталина. Для нас же это было все тогда.
ЕЛ: А что вы думали о Сталине?
БК: Что мы думали? Преклонялись. Был вождь. Только после войны я начал понимать, в чем все дело. Уже во время войны, когда разговаривал с нашими пленными, которые были у немцев, я уже начал понимать, что все это не то, что нам говорили. А до того это было полное преклонение. В школе, когда я учился, вообще разговора не было.
ЕЛ: А вы что-нибудь знали до войны о существовании антисемитизма?
БК: Ну, вообще-то знал, но не сталкивался. Я знал в основном по историческим книгам: все эти дело Дрейфуса, дело Бейлиса[840].
Все это, об этих вещах я читал. Вот о том, что Короленко выступал против антисемитизма, Горький[841] там, и прочее. Это знали, но все это понаслышке, по книгам, а с примерами антисемитизма до войны я не встречался, вот как сейчас помню, ни разу.
ЕЛ: У вас никогда не возникало сложности в общении с людьми из-за этого?
БК: Нет. До войны не было. В войну уже было, тогда уже все началось.
ЕЛ: А вы что-нибудь знали о сионизме?
БК: Очень мало.
ЕЛ: А что?
БК: Ну, я знал, что есть такая группа, которая ориентирует [агитирует] за то, что все евреи переехали в Сион, в Палестину.
ЕЛ: Вы не думали об этом?
БК: Нет, совершенно нет.
ЕЛ: Какие у вас были планы на жизнь?
БК: [О]кончить институт, работать.
ЕЛ: Кем?
БК: Я хотел работать в науке. И когда попал в институт на первый курс, а первый курс я в [19]40 году начал и [о]кончил в самом начале, в первые дни войны [19]41 года. Я [когда] из Ставрополя уехал в Днепропетровск учиться, то я уже на первом курсе занимался некоторыми занятиями по третьему курсу вот у этого академика Бродского. Довольно известный был академик, один из создателей, ну, это первый человек, который сделал тяжелую воду[842] в Советском Союзе. И поэтому он дальше занимался и бомбой, и всеми этими делами, как я потом узнал. Вот он заставлял меня проходить курс занятий по третьему курсу по физической химии. Я и думал идти по этой физхимии и пойти в науку.
ЕЛ: А что вы знали о приближающейся войне? Вы вообще знали об этом что-либо? Если знали, то были ли у вас какие-то намерения в связи с этим?
БК: Знаете, есть известный анекдот: «Были ли колебания от генеральной линии? — Колебался вместе с генеральной линией», — ответ был такой. Сначала мы все, конечно, были против фашизма, причем страшно. Начиная с пионера, с комсомола, начиная с того года, когда Гитлер пришел к власти. Ведь много бежало к нам этих самых коммунистов оттуда. Потом уже в конце школы мы увидели, что у нас действительно интенсивные колебания. Причем мы начали заигрывать с ними [с Германией], ругать начали Англию. В [19]39 году мы все были рады, когда освободили Западную Украину, Западную Белоруссию, когда в следующем году освободили Прибалтику, все были очень рады[843]. Практически все, кого я знал, взрослые. И в [19]40 году, когда мой отец приехал навестить меня в Днепропетровске, мы пришли вот к этому академику Бродскому, включили радио на английском языке. Ну, эти-то понимали, я-то не понимал. И там, значит, насчет боев англичан с немцами. Я как-то говорю: «Да куда они лезут, эти англичане? Немцы ж с нами друзья, расколошматят», и прочее. Я до сих пор помню, как Бродский сказал: «Англичане войну выиграют». Вот тогда я начал немножко понимать в этих делах. Но ведь была тоже запрещена пропаганда против фашизма, мы были друзья, кругом были фотографии — Сталин с Риббентропом, Молотов с Гитлером. Наши, когда вошли в Западную Украину, так там, в Западной Белоруссии, в Бресте чуть не братались с немцами, это ж было все. И все тогда там показывали это, потом перестали показывать, а сейчас снова начали. Так что до начала войны мы, собственно говоря… Сначала нас учили так, что война неизбежна, что она будет вот-вот. А потом как-то это тихо завуалировали, и уже немцы не стали врагами, врагами стал мировой капитализм, и так далее.
ЕЛ: А ваш отец ничего вам не говорил в связи с дружбой с фашизмом?
БК: Нет. Ничего, таких разговоров не было.
ЕЛ: Где вы жили в Ставрополе?
БК: В самом центре, в доме бывшего купца одного, жили мы на втором этаже, пять комнат у нас было. Потом в начале войны нам оставили две комнаты, конечно, там эвакуированных заселили. Вот. Жили в самом центре, на Базарной площади[844]. Это был самый центр города Ставрополь. Там, на этом месте, сейчас, на месте Базарной площади огромный кинотеатр построили.
ЕЛ: У вас была состоятельная семья?
БК: Да, довольно состоятельная. Во всяком случае, правда, одежду-то мне перешивали от отца, а пищи, по-моему, у нас все было, особенно было, когда отец в [19]30 году поехал организовывать первый Узбекский университет в Бухаре. Он оттуда привез такие вещи, что там с одной чалмы[845] два платья матери получилось.
ЕЛ: А какой вы помните вашу сестру?
БК: Я ее довольно хорошо помню. Ей было 16 лет уже.
ЕЛ: Какой она была, что она любила, кем она хотела быть?
БК: Она, наверное, никем еще не собиралась быть и, в отличие от меня, читала мало, больше играла с девочками. Училась похуже меня, к сожалению.
ЕЛ: Как она выглядела?
БК: Ну, такая, обычная девочка, довольно красивая.
ЕЛ: Почему вы поехали поступать в Днепропетровск?
БК: Во-первых, я оттуда рождения, кроме того, ближайший химико-технологический институт был в Днепропетровске.
[
ЕЛ: Кассета номер 2. Интервью с Борисом Львовичем Каменко проводит Елена Леменева. Город Дзержинск Нижегородской области. Что вы помните о своем институте в Днепропетровске?
БК: Институт я очень хорошо помню. Во-первых, я жил в общежитии там, так что было кругом много ребят, много друзей. Учился я хорошо, даже удивительно хорошо. Мне, когда я туда ехал, отец дал письмо к этому академику [А. И. Бродскому]. Я к нему пришел только после экзаменов. И он написал письмо отцу, что: «Я посмотрел его отметки в первый раз, он приходил ко мне, и нам, Лева (это он отцу писал), мне за себя стало стыдно, мы так не учились».
ЕЛ: Чем вы занимались в свободное время?
БК: Очень много на Днепре проводил времени: купались, на лодках много ездили. Я в то время даже начал заниматься фехтованием. Да. Очень понравился мне этот спорт. Ну, это очень быстро прекратилось.
ЕЛ: С кем вы дружили?
БК: Я дружил со своими, с теми, с кем в комнате жил. Потом недалеко у меня жил хороший друг Иван Домашнев, Жан мы его звали. Мы с ним вместе проводили время. Ну, мы вместе с ним занимались, можно сказать, вместе. Очень много пропускали занятий. Причем у меня остался (вы видели, по-моему) студенческий билет, так там написано «студенческий билет