Коллектив авторов – Архив еврейской истории. Том 13 (страница 15)
Второе горе случилось, что бандиты убили всю семью любимого нами дедушки Наума (Нухима), бабушку Рейзел и прабабушку Фейгу, тетю Хонцю и дядю, молодого парня, звавшегося Цюней, <пришедшего> после армии. Так тяжело было пережить это папе и нам всем. Уцелела одна сестра папы, тётя Шева. Она гостила тогда у дяди Гершеля (отца Доры Резник). Можно себе представить её состояние: застать окровавленную постель, на которой были убитые. Оставшиеся чудом в живых люди рассказали, что мужчин они похоронили, а от женщин следа не осталось. Убитая горем, в печали, она добралась к нам.
В 1917 году я поступила в гимназию. Как уже известно, она была переименована в трудовую школу. И в 1921 году окончила восьмой класс почти на все пятёрки, медалей тогда не выдавали. У кого была материальная возможность, уехали в Одессу, поступили в институт. Я же поступила учиться в Электротехнический техникум. Была на практике, сама сделала в кузнице стамеску. Меня всё же не покидало стремление получить высшее образование.
В 1922 году мне сделал предложение будущий муж Павлуша: обещал, что он демобилизуется и у него будет возможность устроиться в любом городе (Киеве, Одессе). Судьба: его дивизию направили в город Гайсин. Будучи нашим родственником, он с нами познакомился, и я ему понравилась, и он, как водится, начал за мной ухаживать.
Я всегда высказывала своё мнение, «чтобы не быть рабом чувств»[167]. У меня не было никакой специальности, и несмотря на то, что мне было уже 22 года[168], я всё же не решилась дать согласие. Расстроенные, мы расстались, мне тоже было тяжело, стало скучно. Компания, как мы называли своих друзей, распалась. Подруга моя Хонця Урман <вышла> замуж за Муню Лехта, мы встречались много лет. Я настояла у своих родителей, чтоб меня отпустили в Одессу: продолжать учебу. До сих пор не могу забыть, какая у меня была тяжелая дорога.
Я была молода, энергична, ничего не страшило. Снарядили меня в поход, и я несколько дней ехала в Одессу с большим багажом, пока наконец добралась. У меня был адрес Муни Лехта, остановилась сразу на квартире его хозяев.
Переоделась, ибо была осыпана насекомыми. На второй день на Малой Арнаутской при помощи Муни устроилась на квартире у бездетных, они же обещали давать мне и обед.
Имея свидетельство за восьмой класс и один год обучения в техникуме, меня зачислили в мединститут, пришлось <сдать> только один экзамен по политической части.
Был сильный голод, студенты голодали. Один товарищ <нрзб.> лежал весь день в постели, чтоб не хотелось кушать. Я получала посылки из дома — коржи и другие продукты, посещала институт, слушала лекции по остеологии, посещала оперный театр: я музыку всегда любила, и мне опера очень нравилась. Не помню, какие оперы я слушала тогда. Но счастье моё долго не продолжалось. Начали студенты постепенно разъезжаться. Мне объяснили, что <если> я достану скелет, <то> сумею и в Гайсине некоторое время учиться. Уже с меньшими мучениями вернулась домой в Гайсин. Меня обыскивали, раскрывали чемоданы. Мы вдвоём вышли на перрон, чтобы купить себе что-нибудь, и поезд ушел, расписания не было. Опять мы переживали, пока дождались следующего поезда. Благо что вещи не пропали — за ними следили другие товарищи. Началась новая эпопея в жизни. Павлуша демобилизовался и поехал в Белую Церковь, где уже его родители жили. Устроился на работу в райкоме, началась у нас переписка.
В течение 1922 года я его письма прятала и скрывала от родителей, а у меня любовь к нему разгоралась. В августе 1923 года он получил отпуск и решил поехать в город Гайсин — авось соглашусь выйти за него замуж, а то он решится жениться на другой, ему уже было 33 года, он <был> старше меня на 10 лет. Родителям он очень понравился, и <они> начали мне подсказывать, что они не возражают считать его зятем. Отношения с ним повернулись в лучшую сторону: я учла, что я очень скучала, никто из друзей меня не интересовал. Павлуша обещал златые горы, что он будет всячески содействовать, чтоб я продолжала учиться. И вот настал момент: 6 августа вечером, сидя на скамейке около дома, решили, что надо с родителями поговорить, чтоб они дали согласие на женитьбу. Ему хотелось, чтоб я с ними поговорила, а я отнекивалась. В общем, он меня оставил одну сидеть, а сам (это было вечером) зашёл в квартиру, побледнел, сказал, что просит дать согласие <на брак>, чтоб, мол, дочь вышла замуж, поскольку полюбили друг друга. Папа и мама ответили: если вы между собой решили серьезно, обдуманно вступить в брак, то они не возражают, и тут же позвали меня и начали поздравлять, удивились, что он, то есть будущий жених, муж, сам вел разговор.
— А где же Хонця? Какие мы дураки.
Сразу послали Гришу в магазин за вином и выпили по рюмке. Стало нам обоим легко на душе.
Маму я просила об этом событии никому не рассказывать.
А мама, конечно, утром, когда мимо нас проходила на кладбище тетя, миме[169] Зисл, она тут же с радостью известила, что помолвлена я с Пинхосом (так его звали).
1 сентября был день рождения Павлуши (так мы его звали, называли его также чужие «Пётр»).
Пригласили моих друзей-подруг: Хонцю Урман, Полю Коган и других.
Приехали родные из местечка Дашева (моей родины): тетя Фаня, тетя Белла, двоюродный брат Евсей. Очень весело провели вечер, пели, танцевали. Мама напекла и наварила, был очень вкусный ужин. Была одета в белое платье из ткани, которую папа привёз из Львова, когда он ездил на заработки в начале Первой отечественной войны.
Настроение было у нас отличное. Когда подруги возвращались от нас домой, они гадали: что за торжество было? Именины[170] или свадьба?
Отпуск Павлуша провел у нас, а потом договорились, что меня подготовят, чтоб поехать уже к нему. Павлуша надеялся, что его переведут из Белой Церкви в Киев, где я буду продолжать учёбу.
Но человек предполагает, а бог, как говорится, располагает. Его направили в г. Бердичев[171] в качестве председателя союза «Пище-вкус»[172]. Он сильно переживал, думал, что я не соглашусь поехать в Бердичев.
Мне уже было 23 года, и менять слова о женитьбе было бы несерьёзно.
Сыграли свадьбу без балдахина[173], но папа настоял, чтоб мы записались в ЗАГСе по закону в то время.
В 1923 году было сложно что-нибудь достать. Пошили мне зимнее суконное пальто, шерстяное платье, в котором я сфотографировалась в первый год <после свадьбы> 26 августа 1924 года. Бельё у меня было. Постель-подушки-одеяло тоже дали.
Пригласили родственников, друзей, приготовили угощение, как водится, и собрались в дорогу. Не догадались пригласить <на свадьбу> родителей <жениха Павла Шойхета>, даже не известили. Допустили глупость, но тогда ещё всё было сложно, правда, киевляне <родители Павла Шойхета> обиделись.
Началась новая эпопея.
Приехали в Бердичев. На вокзале извозчики забастовали и не брали пассажиров. Пришлось обратиться к носильщику, у нас было три тяжёлых места. Народу на вокзале было много, и мы боялись потерять носильщика и наше имущество. Наконец добрались к дому по улице Большой Юридике. Павлуша подготовил комнату у порядочной семьи. Дочь была артисткой Еврейского театра, Мурованная Зинаида Григорьевна[174]. В комнате стояли кровать, стол, два стула и посудный шкаф. (Забыла, был ещё одежный.) Из хозяйственных вещей был чайник эмалированный с медным дном (достала на толкучке), две чашки с блюдцами. Вот и всё. Мы распаковали вещи, я очень красиво убрала кровать, стол накрыли скатертью, и стало уютно. Перекусили, было ещё из дома, что дали с собой. Кулинарничать не пришлось. Обедали в партийной столовой, питание было очень вкусное и сытное. Завтрак сами готовили: яички, каша манная и какао. Не боялись растолстеть. Я была худенькая и в течение первого года совместной жизни стала неузнаваемой. Павлуша после армии у своей мамочки на пирожках и блинчиках тоже приобрел животик.
Вскоре поехали в Житомир[175] к дорогим нам тёте Ривке и дяде Гершелю. Они нас приняли на высшем уровне — была и рыба фаршированная, и пирожки, и разные яства. Преподнесли нам свадебный подарок. В коробочке были: серебряная ложечка, чтоб сахар набирать, ложечки для чая и вилочка для лимона. Кроме того, два льняных полотенца.
Наконец, поехали к родным в Киев. Там устроили настоящую свадьбу. Я произвела хорошее впечатление. Была моложе <их> сына на десять лет. Восторгались моей прической, косами длинными.
Павлуша спросил у мамы, есть ли буряковый квас, так как я привыкла мыть голову по такому рецепту. Мы там, у родителей <мужа>, были несколько дней. Пригласили родственников, главными были сестра Эстер и шурин Мотл с детьми от первой жены, покойной Цирл — Генрихом, Доней и Сонечкой, и Лилей, 1922 года рождения, уже общей, если можно так выразиться. Пели, танцевали, я знала арии из опер и другое. Все удивлялись, откуда мне знать такой репертуар, мол, выросла не в Киеве, а в провинции (Гайсин). Мне подарили золотую брошку и ещё подарки. Остались довольны, обида рассеялась, и отмечу, что с того времени очень дружно все жили. Были братья, Генрих, Йосиф и Митя. У тёти Эстер был еще сын Бенчик от первого мужа, с которым она разошлась.