Колин Уилсон – Бог лабиринта (страница 11)

– Вскоре после войны я остановился в Лозанне, где познакомился с книгопродавцом по имени Клузо, владевшим книжным магазином в Ньюшателе. Я поведал ему историю с рукописью Донелли, и он обещал мне помочь отыскать ее. Шесть месяцев спустя он написал мне и предложил продать рукопись за довольно умеренную цену, которая была мне по карману. По-моему, он нашел рукопись среди разной старой рухляди в доме человека, у которого Руссо снимал квартиру. Там же он обнаружил и страницы путевого дневника Донелли.

Через несколько лет Клузо написал мне и спросил, интересуют ли меня еще рукописи Донелли. Он случайно наткнулся на еще одну в Женеве. Мне известно, что Эсмонд снимал дом в Женеве и провел там последние двадцать лет жизни, и только за год до смерти в 1830 году вернулся в Ирландию, захватив с собой большую часть своего имущества. Я не мог понять, как эта отдельная рукопись осталась там, хотя у меня было довольно интересное предположение. Дело в том, что в то время Женеву посетил Байрон, и Шеридан свел его с Эсмондом Донелли. Несколько недель спустя Байрон писал Хобсону из Пизы, что прочитал «непристойные и забавные рукописи старика Эсмонда». Я полагаю, что этим Эсмондом и был Донелли. Возможно, еще Байрон брал у него рукопись и забыл ее вернуть.

Меня искрение восхитила ясная манера, с которой Донелли поведал мне всю эту историю. Хотя он выпил уже вторую бутылку рома, он рассказывал все это так же трезво, как церковник, рассуждающий о явлении Христа народу.

Как это не покажется странным, но я внезапно ощутил безразличие ко всему этому делу. Я начал противиться той власти, которую обретал надо мной Донелли. Я решил вернуть Флейшеру его 5 тысяч долларов и выбросить все это из головы. Поэтому мне уже было все равно, смогу ли я заставить Донелли изменить его решение насчет публикации рукописей. И как только я окончательно решил, что мне все это безразлично и, несмотря ни на что, через полчаса я возвращаюсь в мотель, я почувствовал себя свободным и независимым. Я спросил Донелли, как случилось, что он заинтересовался своим необычным предком. Он ответил, что это произошло после того, как он случайно наткнулся на опубликованные путевые заметки Эсмонда в своем фамильном поместье в Балликахане. Я поинтересовался, как долго он там прожил.

– Совсем немного. Мы переехали туда из Дублина, когда мне было пять лет, а когда мне стукнуло десять, наше семейство отправилось в Малайю.

– А вы никогда не пытались сами вести дневник? – спросил я Донелли просто так, без всякого интереса, чтобы заполнить паузу. В ответ на меня вылился поток откровений. Но сперва он с трудом выдавил: – Я никогда не вел никаких дневников, потому что в моей жизни было много такого, о чем мне никогда не хочется вспоминать.

– Но это соображение не отпугнуло Эсмонда?

Он криво усмехнулся, бросив на меня странный взгляд.

– Сексуальная жизнь Эсмонда была такова, что он мог о ней написать. О моей жизни писать невозможно.

Я подумал, что он имеет в виду сожженный сарай. Я сочувственно кивнул и сказал, что понимаю его. Он ответил с легким оттенком самоиронии:

– Сомневаюсь, чтобы вы меня понимали. Когда мне было восемь лет, у нас была гувернантка, которая избивала нас и играла нашими пенисами.

– Кого это вас?

– Моего брата Эсмонда и меня. Эсмоид на год старше меня. Эта девица была шотландкой из Глазго – высокого роста, пышущая здоровьем распутница. Оба мы сразу же, как только увидели ее, влюбились в нее без памяти – ходили за ней, как ручные псы. Однажды мы гонялись друг за другом вокруг стола, на котором стояла фарфоровая ваза – она упала и разбилась вдребезги. Наших родителей не было дома, и мы умоляли Бриджит ничего им не рассказывать о нашем проступке. Она согласилась, собрала осколки вазы и решила за это нас наказать сама. Такая перспектива вполне нас устраивала. Она велела подняться нам в нашу комнату и снять штаны. Когда она вошла к нам с палкой в руках, мы оба были совершенно нагие. Она уселась на постели и заставила нас лечь к ней на колени, затем каждый из нас получил по десять ударов палкой.

– Это вас возбудило?

– Не столько наказание. Меня лично возбудило то, что мне пришлось лежать обнаженным на ее коленях.

Я не буду передавать конец этой истории словами Донелли, так как он вдавался в разные незначительные детали. Он сказал, что они с братом признались друг другу, что им доставило удовольствие наказание, которому их подвергла Бриджит. В следующий раз, когда они снова остались наедине с ней в доме, они нарочно что-то разбили и снова подверглись приятному для них наказанию. Все это происходило в 1928 году, когда в моду вошли короткие юбки. Он имел возможность во время порки прижимать пенис к ее голой коленке, и Донелли признался, ощущение было таким острым, что он почти терял сознание от наслаждения. Однажды она заметила его эрекцию, когда он откинулся на спину, и прикоснулась к его возбужденному пенису. Родители Донелли придерживались мнения, что нельзя закатывать крайнюю плоть, поэтому головка его пениса всегда была покрыта кожицей. Девушка сказала, что это очень вредно для здоровья, и начала очень осторожно и нежно закатывать кожицу на пенисе. После этого случая они с братом только и мечтали, чтобы она снова отшлепала их и повторила операцию с крайней плотью. Через неделю им уже не нужно было разбивать вещи, чтобы добиться трепки от Бриджит. Как только они оказывались одни с девушкой дома, они предлагали ей играть с ними в школу, и она была у них учительницей. Они нарочно давали неправильные ответы на ее вопросы или не слушались наставницы, в наказание она предлагала им подниматься и их комнату, где они раздевались, и повторялась уже ставшая привычной порка у нее на коленях с закатыванием крайней плоти «ради здоровья, в медицинских целях». А однажды ночью, когда родителей не было дома, она позволила им залезть к себе и постель и сняла свою ночную сорочку. Донелли сказал, что испытал странное разочарование, хотя она позволила им нормальную сексуальную игру с закатыванием крайней плоти: ему уже был необходим ее образ полностью одетой девушки, шлепающей их палкой, чтобы получить полное удовлетворение и наивысшее сексуальное наслаждение.

Все закончилось, когда ему исполнилось девять лет, и их семья переехала в Малайю, где их отец получил место управляющего на медном руднике. Там они узнали, что Бриджит вышла замуж, и это известие повергло братьев в глубокое отчаяние: каждый из них мечтал, когда станет взрослым, жениться на ней.

Спустя два года они уже почти забыли о ней, но однажды мать спросила, как бы они посмотрели, если бы Бриджит приехала к ним и стала снова о них заботиться. Она развелась с мужем, и ей нужно уехать из Шотландии. Бриджит присоединилась к их семейству, когда они приехали на каникулы в Лондон, а затем вернулась с ними в Малайю. Донелли рассказывал, что она пополнела и округлилась, и они оба нашли ее ещё более привлекательной. Как только они остались с ней наедине, его брат спросил у нее:

– Вы будете нас наказывать, когда мы не будем слушаться?

– Обязательно, – пообещала она.

Донелли признался, что их с братом передернуло от наслаждения.

В течение нескольких недель все оставалось по-прежнему; у них были местные слуги, и Бриджит боялась скомпрометировать себя в их глазах. Но жаркий климат и отсутствие сексуального партнера заставили ее забыть об осторожности. Вокруг нее ходили обнаженные туземцы, и она жаловалась, что ее это шокирует, так как она воспитана в строгих традициях. Мальчики получали удовольствие, подтрунивая над ней, а иногда они ее щипали, за что получали в ответ шлепки. Все увеличивающаяся сила этих шлепков говорила о том, что их вскоре ожидает нечто большее. Однажды вечером после ванны она высказала удивление, насколько увеличился в размере половой член Донелли. Эсмонд ощутил острую ревность к брату, и этой ночью между братьями произошла жестокая драка, которая закончилась разбитыми в кровь губами и синяками под глазами.

Как-то она застала мальчиков, когда те тайком курили в сарае, и сказала, что немедленно их накажет. Дело было днем, и нельзя было раздеться полностью. Они только спустили брюки и прижались к ней. Донелли сказал, что когда все кончи лось, все трое стали красными и тяжело дышали, и он уверен, что она испытала оргазм (хотя, конечно, тогда он не понимал этого).

Через несколько дней мать взяла с собой Эсмонда и уехала с ним в ближайший городок, чтобы купить ему одежду. Донелли остался дома один. Он поднялся в комнату Бриджит, там никого не было. Он открыл шкаф и обнаружил там платье, которое она носила в Дублине, когда подвергала их наказанию, – коричневое платье из какого-то грубого плотного материала. Он разложил платье на постели, разделся донага и улегся на него ничком, с наслаждением вдыхая особенный запах Бриджит. Внезапно он услышал, как хлопнула входная дверь. Он узнал шаги Бриджит. Она прошла на кухню. Ему захотелось, чтобы она увидела его лежащим на ее платье, и он стал стучать кулаками по кровати. Она спросила: «Кто это там шумит?» И затем поднялась наверх. Он притворился спящим, и его глаза испуганно открылись только тогда, когда она уже стояла над ним. Она наигранно возмутилась тем, что он залез к ней в шкаф, и сказала: «Я должна тебя наказать. Поднимайся!» Он еще не успел прислониться к ней, как почувствовал эрекцию, но она сделала вид, что ничего не заметила. Она взяла в руку щетку для волос и заставила его лечь на колено. На этот раз он заметил, что ее колени раздвинулись шире обычного. Он незаметно попытался задрать ей платье, до бедер и заглянуть как можно выше на ее ноги, но они были обращены к двери, и ему не хватало света. Внезапно она заявила: «Так неудобно, передвинься на другую сторону!» И она повернулась к обратной стороне постели, обращенной к окну. Он снова прислонился к ней и незаметно поднял ей платье повыше. Она еще шире раздвинула колени, задрав одну ногу на стульчик, и он сумел увидеть ее бедра да самого паха. На ней были свободные дамские панталоны с широкими штанинами, и перед ним открылись все ее прелести. Когда она стала бить его щеткой, он начал незаметно ерзать пенисом по ее голому бедру. Другой рукой она дотронулась до его пениса и стала его поглаживать, а затем нежно взяла его в ладонь. Она все сильней ударяла его щеткой, одновременно сжимая рукой его пенис. Ему становилось все больней, и в то же время он испытывал огромное наслаждение, от которого почти терял сознание. Теперь он уже вытянулся вдоль ее тела, а она продолжала все сильней бить его щеткой, пока не содрогнулась всем телом и, обессиленно уронив щетку, откинулась на постель. Она сказала: «Ох, ты замучил меня до смерти!». И в изнеможении закрыла глаза. Он лег рядом с ней, прижавшись к ней своим трепещущим от наслаждения телом. Так они пролежали рядом, пока не услышали, как пришла его мать с Эсмондом. Только тогда он поспешил к себе в комнату. В тот вечер он сказал своему брату: «Я собираюсь жениться на Бриджит, и она будет бить меня каждый день».