Колин Таброн – Амур. Между Россией и Китаем (страница 17)

Вдвоем с каким-то рыжеволосым подростком с беспокойными глазами они пытаются привлечь мое внимание. Собирают какие-то английские слова в своих мобильных телефонах, а потом спрашивают хором:

– Где самые красивые девушки?

Возможно, это попытка с моей стороны несколько их обескуражить или рассеять национализм, но я коротко отвечаю:

– Индия, Италия.

Начавшийся было ручеек смешков затихает. Ощущаю их смутную обиду. Рыжий парень спрашивает:

– А наши русские девушки?

Радости мне ситуация не приносит.

– Они тоже красивые.

Но когда я смотрю вокруг, я понимаю, насколько косметически улучшенной может быть внешность и как бедность и питание могут скрывать красоту. Через минуту какая-то бледная девушка поднимается и извиняется, поскольку ей нужно кормить ребенка. На вид ей пятнадцать.

Но я слышу, как светлеет надеждой мой собственный голос, когда я спрашиваю:

– Что вы делаете по вечерам? По выходным?

– Иногда хожу гулять, – отвечает веснушчатая девушка с тонкими чертами лица.

Она мечтательно улыбается. Она говорит, что любит животных, любит деревню. Места ниже по течению до Усть-Карска, куда я направляюсь, красивы. Она была там дважды. Другие девушки говорят, что слушают музыку – называют какие-то западные поп-группы, которые я не могу опознать. Иногда в местной деревне бывают дискотеки, но это редко. Кажется, что весь мир приходит к ним через интернет, через маленькие телефоны, которые они нянчат перед собой: их музыка, их друзья, их нерегулярные новости.

При прощании учительнице стыдно за всех.

– Иногда появляется ученик, у которого английский получше, – говорит она, – и всегда из одной деревни. Наверное, там хорошая учительница в начальной школе.

Сама она училась в Читинском университете, но, по ее словам, всегда была стеснительной. Однажды приехали два американских преподавателя, а она совсем не могла их понять. Весь ее класс онемел.

Чувствую, что я не добился большего и от ее учеников. Он говорит, что мир их разочаровывает. Сретенск мертв. Сегодня выборы мэра, и ее муж, тоже полицейский, следит за голосованием где-то за городом. Но один мэр не отличается от другого.

Я уныло возвращаюсь в гостиницу, кружа по задам заброшенных многоквартирных домов. Меньше чем за тридцать лет население города сократилось вдвое. На балконах давно разрушенных зданий сохранились выцветшие граффити. «Лариса, любимая, только ты…» Прохожу мимо военного мемориала: целые сотни имен погибших выглядят слишком ужасно для такого маленького поселения. В гостинице задержался дух полиции. Это самое печальное последствие от их прихода: внезапное изменение отношения или смятение в глазах окружающих. Сероглазая администраторша, такая доброжелательная ранее, больше не встречается со мной взглядом. И только со временем рассеивается ощущение, что ты нынче враг. На улице ты вздрагиваешь от звука сирен, нервничаешь, когда кто-то идет позади, отворачиваешься от проезжающих полицейских машин.

Хочу сразу уехать. Испытываю облегчение, когда на следующее утро на реке появляется пассажирское судно, маленькое и далекое на горизонте. Никто не задает вопросов, я поднимаюсь на борт вместе со старушками, ощущая прежнее радостное возбуждение, когда мы отходим от берега и поворачиваем на восток. Дует прохладный осенний ветер, и мы спускаемся с палубы к сиденьям внизу. Я смотрю сквозь затуманенные окна. Высоко на ближнем берегу, как раз под полицейским участком, наполовину скрытым за деревьями, я замечаю фигурку в темно-синем, которая нерешительно поднимает руку. Думаю, что это Медуза.

Глава 5

Потерянная крепость

Покидая мягкие земли Даурии, Шилка попадает в глубокое захолустье. К северу на полторы тысячи километров в сторону Тихого океана тянется Яблоновый хребет, а южнее смыкаются невысокие изломанные массивы, заслоняющие китайскую границу. Дороги вдоль реки превращаются в тропы, а потом и вовсе исчезают. Шилка превращается в глубокий оливково-зеленый коридор. Ее берега скрыты в спускающихся занавесях леса, где колышущиеся березы превращаются в золото, а лиственницы затемняют горизонт. Плотная, гипнотическая красота. Иногда к воде спускаются холмы – плитами трещиноватого гранита, светлеющими по мере приближения к берегу и забрызганными оранжевыми лишайниками.

Судно движется быстрее течения. Его пассажиры – в основном крепкие женщины с потертым багажом и сонными детьми. Капитан из поднимающейся на носу рубки направляет кораблик по извивам реки под грозовым небом. Вдалеке, где поверхность превращается в тусклый шелк под сходящимися берегами, река создает иллюзию края, словно мы плывем по замкнутому морю. В тростнике ждут чего-то серые цапли, а стаи бакланов мечутся вдоль берега и садятся на скалы, встряхивая крыльями.

Один или два раза мы минуем бревенчатые поселения, где тропинка поднимается к какой-то дорожке, ведущей обратно в Сретенск и в мир. Разок мы утыкаемся носом в берег, и одна из пассажирок вылезает и тащит свои сумки с покупками в почти безлюдную деревушку. То здесь, то там между склонов открывается долина, смягченная деревьями, и я вглядываюсь в ее дикую красоту и понимаю человека рядом со мной, который преподает рисование в небольшом селе Шилкинский Завод. Он говорит, что работа его радует; он только что женился и больше никуда не собирается.

На иностранца обращает внимание капитан: он подзывает меня сесть рядом. Я смотрю на панорамный изгиб ветрового стекла, которое начинает покрываться крапинками дождя. Капитан грубоват и невозмутим. Да, говорит он, река быстра и насыщена отмелями, но он работает тут уже тридцать восемь лет.

– Сейчас я знаю путь наизусть.

Осадка у суденышка невелика, но время от времени капитан подходит к более крутому берегу реки. Его напарник – маленький и нервный – встревает в разговор:

– Тут очень опасно.

– Чем занимаются люди в этих деревнях? – спрашиваю я.

– Да ничем.

– Ловят рыбу? – За все время своего путешествия я не видел ни одного рыбака.

Капитан смеется:

– Рыбу ловят только цапли и бакланы.

Приборная панель выглядит наполовину не работающей, а сверху – несколько простых рычагов. Судовые часы давно остановились, и главное достояние капитана – швейцарские часы. Каждые десять километров на берегу появляется очередная белая табличка с черным числом – расстояние до китайской границы. До нее еще триста километров.

Должно быть, где-то здесь в 1692 году Эверт Избрант Идес, посланник Петра Великого к китайскому императору[45], услышал о таинственном народе, который приходил с островов, лежавших недалеко от берега в безымянном море. Он писал, что это были высокие бородатые люди, носившие великолепные шелка и меховые шубы, и что «они приезжают в маленьких барках к сибирским татарам и покупают девушек и женщин, до которых очень охочи, давая за них шкурки соболя и чернобурки». Но больше об этих иноземцах никто не слышал.

Мы всего лишь на высоте в пятьсот метров над уровнем моря, однако до Тихого океана еще больше трех тысяч километров. Капитан говорит, что через месяц Шилка начнет замерзать, а к январю по ней можно будет ездить на грузовике. Скоро его работа прекратится до поздней весны. Средняя температура зимой может падать до –40 градусов Цельсия.

– Что мы тогда делаем? Просто отпускаем бороды и продолжаем жить, как обычно. Это не проблема. Здесь люди помогают друг другу. Не то что в городах.

Желтеющие облака уже рассеялись, и по стеклу жесткими яркими бусинами хлещут струи дождя.

– Дождь, как в Лондоне. Прямо как в Лондоне, – говорит капитан. Его знания почерпнуты в школьные годы из Диккенса. – И туман.

Река впереди нас образует коридор из белой дымки, но поближе взбирающиеся по холмам березы все еще сияют янтарем и зеленью, а кое-где пылает сибирский клен. Мы заходим на территорию, которая когда-то была не такой заброшенной, как сейчас. Больше века назад там, где у Шилкинского Завода скалы отступают, по берегу на несколько километров были раскиданы хижины, а на северном берегу стояли мрачные громады плавильных заводов, места для строительства барж и административные здания императорских заводских приисков. Это была страна ссыльных каторжников, уголовных и политических заключенных, живших в зачумленных тюремных бараках. Этот жестокий горнодобывающий режим закончился в конце девятнадцатого века, и теперь пустынные берега и деревушки-призраки, отмечающие водный путь в запретный Китай, остались на задворках истории.

Дождь усиливается, и капитан бормочет под нос:

– Лондон, Лондон.

Но он презирает даже Москву, где никогда не был, как и любые другие мегаполисы как класс.

– С чего бы мне хотеть туда? – Он показывает рукой на деревья. – Вот мой город.

К вечеру скалы побледнели – вместо гранита появился известняк; по северному берегу смыкаются купола невысоких безлесных холмов. Наш путь заканчивается в поселке Усть-Карск, где какой-то паренек вбивает в землю железные штыри, чтобы закрепить судно, которое завтра пойдет обратно. Капитан кричит мне: «До свиданья, Лондон!» и показывает на тускло освещенное в сумерках кафе.

В сердце каждой сибирской деревни, будь то в простенькой столовой или гостинице, есть кто-то – как правило, грубый матриарх – обладающий запасом сведений и советов об этом месте. И вот Ирина – шумная, светловолосая и доброжелательная – смотрит на меня с минутным изумлением, а потом говорит, что никакого хостела здесь нет, но место с кроватями она знает. Ее заведение выглядит слишком большим для имеющейся клиентуры: отталкивающая пустота, которую пересекают немногочисленные завсегдатаи, чтобы купить водки. Однако рядом со мной собирается толпа молодых: они удивляются, кричат приветствия, задают вопросы, просят выпить. Здесь какой-то плут, объявляющий себя моим лучшим другом, гигант с детским лицом и бутылкой водки, долговязый энтузиаст, невидимый под своей изъеденной молью ушанке, прихрамывающий хулиган и молчаливый длиннолицый парень, который тише остальных. Их интересует, что тут может делать западный человек – первый в их жизни. Я американец? Золотоискатель? Шпион? Может быть, я потерялся. Они сами хотят уехать отсюда. Работа у них либо бесперспективна, либо ее вообще нет. Они требуют адрес моей электронной почты (хотя никогда мне не напишут) и пристают с просьбой прислать им книги. Отпускают меня только тогда, когда на дряхлом фургоне появляется девочка-тинейджер – дочка владелицы кафе; она увозит меня.