Колин Павлов – Один, два, три, вирус приди! (страница 5)

М-да, аналитик ты гениальный, а вот писатель из тебя, как из дерьма граната, скривился автор.

– Ну ладно, ладно! То есть ты считаешь, что нынешний вирус никто искусственно синтезировать бы не смог, так? Хорошо, я понял… Спасибо, что хоть одобрил как идею романа… Да не обиделся я… нет, нисколько. Моя гордость творца пока не затронута, ты же не читал еще роман… Хорошо, я выложу его в облако, а ссылку тебе пришлю… Слушай! Мы с Джейн хотим сегодня отметить завершение моего опуса, не хочешь к нам присоединиться? Заодно и с ней познакомишься… Где? Да в том баре около издательства, где мы как-то с Салливаном выпивали, помнишь? Ага… Хорошо, подтягивайся туда к семи… Пока.

Автор положил смартфон на стол рядом с ноутом и покосившись на пустой принтер, вспомнил одну из своих последних фраз.

Что он сказал Вону о гордости творца? О! Отличный слоган будущего фильма вырисовывается – лишить способности творить творение Творца! Это о ком? А, ну да, о слабоумных, которые потеряют способность не только творить, но даже и под себя ходить. Боже, как пафосно, а главное, опять жутко вычурно – бритва О́ккама, дружок!

Он снова посмотрел на часы, безнадежно отметив, что до встречи с Джейн остался час и, следовательно, заправлять принтер уже ни к чему.

///

Так, на чем я остановился? А! На том, что по какой-то причине, я вмиг забыл о прелестях очаровательной сестры милосердия в юдоли скорби и печали. А забыл я потому, что нашел в вещах, оставленных Того в клинике, его заметки и размышления о том, как должен выглядеть будущий вирус и какими разрушительными свойствами он должен обладать. Особенно меня поразила, помнится, даже не особенность вируса запускать у инфицированных деменцию. В конце концов, любой вирус производит множество белков в процессе своей жизнедеятельности, поэтому одним белко́м больше, другим меньше –какая разница? Но то, что вирус должен приводить индивидуума к полной умственной деградации в зависимости от уровня интеллекта, этого я даже вообразить себе не мог! А главное – как Новак узнал о существовании «умного» фермента?!

И вот тут как нельзя более кстати пришлась теория Равновесной Вселенной, кто же еще, как не госпожа ЭрВэ, могла знать о нем. Все выстраивалось настолько логично, что иного объяснения, и нынешней пандемии, и необычных свойств вируса, и трупа рядом с обгоревшими частями некоего устройства и придумать было нельзя. Кроме одного…

Было еще одно возможное объяснение, нехотя признался себе автор – Новак просто мог все это выдумать в горячечном бреду. А затем, уверовав в свои бредни, слепить какой-то гаджет, представлявшийся ему синтезатором вирусов, и потом подорваться вместе с ним в арендованном ангаре во время неудачных испытаний по причине… э-э… несоблюдения элементарных правил техники безопасности.

Ну и обуглиться затем до состояния полной неузнаваемости, также как Тро́пард в моем романе. В твоем романе?

Автор недовольно поморщился, представив ту часть воспоминаний, к которой ему предстояло перейти. А перейти придется – вспоминать, так вспоминать…

Да, среди записей Того, я нашел наброски будущего романа, и романа очень талантливого. Написано было увлекательно, да что там, просто захватывающе, помнится я пару часов читал не отрываясь, пока сестра милосердия ходила вокруг меня, намекая, что ее смена вот-вот закончится. И набросками это назвать было сложно – Того написал практически бо́льшую часть романа. Я лишь дописал последнюю часть, в которой главный герой теперь воссоединяется с семьей (ну как же обойтись без хэппи энда!), да слегка подправил имена некоторых персонажей. Кстати, а чем у Новака завершался роман? Но, по-моему, там вообще не было концовки…

Он торопливо встал с кресла и покопавшись в карманах, достал ключ, похожий на ключ от камеры хранения. Он подошел к висящей у окна репродукции «Мерцающей субстанции», снял ее со стены и вставил ключ в замок сейфа, обнаружившийся за картиной.

Очень, кстати, символичное название, как я раньше этого не замечал? Так, где же это, где… А, вот! Ну да, роман Новака заканчивался разговором Салливана с главой его службы безопасности, больше там ничего не было. Автор положил бумаги обратно, закрыл сейф и задумчиво вернул Поллока на стену.

Да украл ты роман, украл, признайся уже наконец, хотя бы самому себе!

Себе признаться как раз сложнее всего, нежели кому-то ещё, слабо сопротивлялся автор. Да и что толку в этом признании, Новака-то уже давно нет – сгорел, как говорится, с вещами в сарае. И потом…

Он опять достал открытку и прочитал заключительные слова «… у тебя появилась возможность написать, наконец, что-то сто́ящее». Ну, конечно! Что это, как ни прямой призыв использовать его наброски, чтобы написать хороший роман, продолжал обманывать себя автор. В любом случае, Новаку уже все равно, никого из близких у него не осталось, так что… Если, конечно, это Новак сгорел в том ангаре.

Автор помотал головой, пытаясь избавиться от картин похищения неопознанного трупа из морга и перемещения его в багажнике минивэна на территорию заброшенных складов.

Что за черт, зачем этот розыгрыш понадобился Новаку? Конечно, сгорел сам Новак, проводя испытания своего принтера, а мне оставил рукопись будущего бестселлера. Да, но кто в таком случае синтезировал вирус псевдокори? Да никто его не синтезировал, просто произошла необычная, пусть чрезвычайно редкая, но естественная мутация. И мы даже можем допустить, что история вирусологии подобных примеров еще не знала.

А истинный талант у Новака был, пожалуй, писательский, и если мой роман не получит Букера или, в крайнем случае, Пулитцера, то тогда я ничего не смыслю в литературе.

Ладно, пора собираться и ехать за Джейн, а распечатанный экземпляр романа передам Салливану завтра утром – придется сегодня ночью посидеть за принтером.

Роман Новака

1

Солнце неспеша добралось до середины окна, где лениво остановилось, нагревая мокрую от слюны подушку, придавленную отекшей щекой Николаса. «Вот же ж! – с негодованием выдохнул Николас, – на большее его усилий не хватило. – Прямо по глазам!». Это негодование тут же отозвалось резью в глазных яблоках, и тошнотворная волна начала подниматься в нем, забираясь все выше и выше. Точнее переливаясь все дальше и дальше, поскольку он, очевидно, находился в горизонтальном положении. Он затих на некоторое время, ожидая, когда пройдет очередной приступ дурноты и попытался сориентироваться в пространстве. О времени лучше пока и не думать, само придет, когда пойму, где я и зачем, решил он.

С трудом разлепив глаза, он осознал, что лежит около собственной кровати в нелепой позе сраженного наповал ударом бейсбольной биты в затылок. «Немного не дотянул, – с сожалением отметил Николас». Подушка, припомнил он, валялась на полу у ножки кровати со вчерашнего утра и ему удалось рухнуть на нее головой довольно удачно.

Судя по значительному тремору конечностей и запаху сточного колодца изо рта с явными нотками абсента, он находился в состоянии похмелья, однако не настолько тяжелом, чтобы отключиться еще часа на полтора. Солнце наконец-то сдвинулось с мертвой точки и спасительный полумрак вновь накрыл его, позволив фрагментам воспоминаний сложиться в некое подобие цельной картины.

Так, утром заехал Бобби, привез дрель, которую взял на пару дней месяца два назад… не то, дальше… А! Борис написал, что прилетели Цукербе́рги и неплохо бы нагрянуть к ним экспромтом. Давно их не видели, свалимся им на голову, они точно обалдеют – ну, как всегда, в своей обычной манере.

Николас перевалился на живот и с трудом подтянув колени к пупку, встал, пошатываясь, на четвереньки. В этой позе он некоторое время пытался сохранить равновесие, поэтому воспоминания о вчерашних событиях временно отошли на второй план. «Волю в кулак!» – прохрипел он в попытке встать на ноги, но это лишь привело его к очередному приступу тошноты. Некоторое время ушло на путь в ванную и на несколько неудачных попыток стянуть с себя мятые джинсы в зеленовато-липких пятнах – ну точно, абсент! В конце концов ему удался заключительный бросок (скорее неуклюжий перекат) через край ванной. Это физическое упражнение внезапно отозвалось резкой болью в боку. «Черт, неужели ребро сломал?» – похолодел Николас.

Некоторое время он осторожно вдыхал и выдыхал теплый влажный воздух, замирая от кинжальных приступов боли на вдохе и облегченно расслабляясь на выдохе. Вердикт был неутешительным – судя по интенсивности и локализации боли сломано вполне могло быть и два ребра. Наконец, расслабившись, и сидя в блаженной позе нимфы под струями водопада, он сосредоточился на событиях вчерашнего вечера.

Итак, они с Борисом нагрузились спиртным, пакетами с закусками и ввалились к Цукербергам. Микаэль с Лолой и впрямь только что прилетели – в проходах между мебелью громоздились частично опустошенные чемоданы, наспех стянутая верхняя одежда свисала с кресел и дивана. Играла музыка – Марк Нопфлер в очередной раз громко допытывался, есть ли кто-нибудь дома у Элвиса. В соседней комнате завывал в очередном диспуте Вон и сладко тянуло запахом заряженного по полной кальяна. Чертов Вон! И как ему всегда удается узнать, где и когда соберётся прилично пьющая компания, недовольно скривился под горячей струей Николас. Впрочем, вчера он даже обрадовался присутствию Вона, поскольку ему наконец-то представилась возможность выложить тому шикарную идею, которую он вынашивал после того, как узнал на прошлой неделе о белках-убийцах. Черт! Название какое-то нескладное – белки́-убийцы, – как в скверной постановке о грядущем конце света… Ну, ладно, пусть пока эти белки́ побудут убийцами. Значит я с ним сцепился… А что потом? Но картину вчерашних подвигов вновь заволокло зеленоватой мглой и Николас решил, что пора перейти ко второму этапу возрождения – залить в себя пару кружек колумбийской арабики.